ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Только Иван произнес эту несколько исковерканную незнанием молитву, как вдруг с неба повалил сильнейший снегопад, какой обыкновенно бывает лишь в конце зимы, когда вроде бы уже все подтаяло, как внезапно, откуда ни возьмись, наваливает чуть не с человеческий рост. Большущие снежинки падали прямо на лицо Ивана, тая и стекая, словно слезы, по румяным и раскрасневшимся щекам его.

— Это знак, — прошептал молодой человек, улыбаясь сумеречному небу.

Уверившись в заступничестве Богоматери, пославшей ему знак свыше, Безбородко спешно перешел через мост и вошел в дом тетушки Аглаи Ивановны.

Оказалось, что тетушка коротала вечер не одна, а в компании миллионщицы Земляникиной, которая, познакомившись на тайных смотринах, так ловко устроенных Аглаей Ивановной, с ее племянником, уже не могла найти себе места и все томилась, ожидая новой встречи. В прошлый раз, во время знаменательного визита Ивана к генералу, их разговор как-то не состоялся, но нынче же Аделаида Павловна была настроена решительно и, как сказал бы старенький генерал, стремилась форсировать события, дабы не дать противнику уйти без боя.

Иван вошел в гостиную, ярко освещенную газовой лампою, и с поклоном подошел к купчихе:

— Мое почтение.

— Ванечка, присядь, откушай чаю, — ласково сказала тетушка, засуетившись вокруг стола, в то время как Земляникина сидела столбом, неотрывно глядя на Ивана своими беспокойными глазами.

Иван уселся на стул и принял из рук Аглаи Ивановны чай.

— Как его превосходительство себя чувствует? — поинтересовался он с сердечностью в голосе.

— Плохо, — откровенно сказала Земляникина. — Давеча вставал и даже гулять просился, а потом опять слег и все на людскую жадность жаловался. К чему бы это? — удивилась она, испытующе глядя на Ивана.

Тот засмущался и сильнейшим образом стушевался, так как помнил взятое с него генералом обещание не выдавать, покуда Гаврилов сам не разрешит, тяжкого положения и будущего судилища родным и близким. Безбородко пожал плечами и поспешил перейти на другую, более безопасную тему разговора.

— Читали ли вы, Аделаида Павловна, новый роман литератора Достоевского?

— Нет-с, — несколько испуганно ответила купчиха. — Я вообще Достоевского не читала-с.

— Как же так? — изумился Иван. — Сейчас все просвещенные люди его читают. А что же вы тогда читаете?

— Я, сударь, псалтырь читаю, — призналась Земляникина и так тяжко вздохнула, поглядев на молодого человека, что ее объемистая грудь чуть не опрокинула чашку чаю.

— Псалтырь? — изумился Иван.

Он долго и пристально глядел на стушевавшуюся купчиху-миллионщицу, а затем произнес:

— Стыдно, Аделаида Павловна, стыдно должно быть. Вы же теперь не в мужниных застенках живете, а сама себе хозяйка. Вот бы и просвещались.