ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Книги читали, театры посещали, выставки разные.

Аглая Ивановна, словно ее кто-то снизу иголкою уколол, подскочила с места и, пробормотав что-то насчет срочных распоряжений по хозяйству, умчалась вон из гостиной, оставив племянника наедине с влюбленной владелицей прекрасной усадьбы.

Земляникина несколько подвинулась к Ивану и глубоким чувственным голосом произнесла:

— А вот бы вы, сударь, меня-то и поучили уму-разуму. По выставкам бы поводили, в театры, еще куда-нибудь. Я согласная.

Иван даже опешил от такого предложения.

— Так это же должен лучше делать жених ваш, милейшая Аделаида Павловна. Он бы вас и поводил. Или тоже из купцов будет?

— Нету у меня никакого жениха, — торжественно призналась влюбленная купчиха. — Я уже вас выбрала себе в провожатые, — добавила она, на секунду опустив стыдливо глаза, но тут же подняла их обратно и чуть не опалила чрезвычайно удивленного таким откровением Ивана пламенным взором. Глаза блестели ненасытным желанием любить и одновременно опекать молодого человека. — Будьте моим женихом, Иван Иванович.

— Как это? — глупо спросил Иван и тут же смутился, поняв, что сказал нечто совершенно несуразное. — Да как же я… У меня же невеста есть.

— Да нет у вас уже никакой невесты, — словно от назойливой мухи отмахнулась купчиха, несколько скривившись. — Ее у вас уже давно граф увел. У них там и свадьба слажена. Об этом весь Петербург толкует, один вы все мечетесь как угорелый. А со мною вам покойно будет, вот увидите. Заживем не хуже графов и князей ваших. Я что, думаете, купчиха неотесанная, умею только на завалинке семечки да орешки щелкать? Да я тоже к красивой жизни тянусь, — призналась Земляникина, все более пододвигаясь к Ивану, слушавшему ее, разинув рот от удивления. — А ежели вместе заживем, то уж будем и по заграницам кататься, и дом на Невском справим. У меня денег много, на деток и на внуков хватит. Мне муж достаточный капитал оставил. Я же в вас сильно влюбилась, Иван Иванович. Особняк поставим, как вы желаете. Хотите в аглицком, хотите в еще каком стиле. А вы мне по вечерам будете ваши стихи читать, а я вас слушать буду. Вы более нигде такой благодарной слушательницы, как я, не найдете. Ну же, Иван Иванович, решайтесь! — воскликнула купчиха и попыталась поцеловать Безбородко.

Тот сильно отпрянул и неожиданно свалился со стула. Пылкая купчиха, увидав неловкость возлюбленного, так и зашлась в смехе. Ее внушительные груди заколыхались, словно заходили ходуном океанические волны. Иван, сев на пол, тоже захохотал. Он смеялся над самим собою, и смеялся удивительно легко и беззаботно, как смеются лишь малые дети. Смех этот и разрешил неловкость ситуации, возникшей в гостиной.