ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Если молодой человек упал со стула растерянным и несколько обиженным на слова и пылкость действий Земляникиной, то встал он уже ее добрейшим товарищем. Встав и отсмеявшись вволю, Иван взял руку купчихи и торжественно поцеловал ее.

— Спасибо, милейшая Аделаида Павловна, за ваше признание. Оно мне чрезвычайно льстит, верьте моему слову. Знайте же, что ежели я и не разделяю ваших чувств, то навек буду вашим хорошим товарищем, на которого всегда вы можете положиться.

Земляникина тоже поднялась во весь свой внушительный рост и, взяв голову Ивана в свои ладони, легонько поцеловала его в лоб.

— Господь с тобою, Ванечка, — ласково произнесла она. — Сердце мое к тебе прикипело сильно-пресильно. Знай же, что теперь я твоя навеки. Скоро ты устанешь бегать и придешь ко мне. А я тебя ждать буду, соколик мой ясный.

Когда добрейшая тетушка Аглая Ивановна вернулась в гостиную, Иван и купчиха-миллионщица преспокойно сидели друг напротив друга и беззаботно болтали, будто бы были знакомы более десятка лет. Иван принес из своей комнаты ту книгу Достоевского, о которой давеча спрашивал у Земляникиной, и дал Аделаиде Павловне почитать. Та с серьезнейшим видом пообещала, что прочтет от корки до корки, несколько испуганно при этом глядя на толщину фолианта.

— Ты мне еще свои стихи дай почитать, Ванюша, — попросила купчиха. — Мне стихи нравятся. Я как-то одного читала, про чувства. Там одна девица писала своему милому письмо, все в стихах. И так она ему в любви своей красиво признавалась, что просто зачиталась я. И так потом плакала, когда прочла, что ее за другого замуж выдали. Ее возлюбленный к ней потом пришел, а она ему говорит: «Но я другому отдана и буду век ему верна», — процитировала Земляникина по памяти. — Это же надо так сильно любить, что даже и потом, после стольких лет, чувства испытывать!

Иван покачал головою, с величайшим умилением глядя на купчиху.

— Какая у вас, Аделаида Павловна, прекрасная душа! — тихо, но со значением произнес он. — А по виду-то и не скажешь.

— А ты, Ванюша, по виду-то и не суди, — заключила Земляникина и кивнула головой тетушке Безбородко, сидевшей тут же на диване: — Поеду я обратно. Хорошо у вас, а дома, чай, лучше. Прощайте, Аглая Ивановна. И ты, Ванечка, прощай. К генералу не забывай заходить. Старик тебя шибко любит и постоянно поминает-с.

— Обязательно заедем, Аделаида Павловна, — заспешила тетушка, провожая гостью. — А уж я прослежу-с, чтоб мой племянник к генералу-то каждый божий день бегал-с. До свидания.

— Прощайте, — коротко кивнул, вновь смутившись настойчивостью тетушки, Иван.