ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Наконец он, не выдержав, сделал решительный шаг вперед, затем другой, перешагнул невидимую нить, оставленную мягкими кошачьими лапами, которые даже следов на снегу не делают, и более решительно заспешил к Никольскому собору.

Ивана Ломакин застал в ужаснейшем состоянии. По всей видимости, это было самое начало лихорадки, скорее душевной, нежели физической, однако не менее, а скорее даже более болезненной для человека с тонкою и ранимою душою, коим являлся поэт Безбородко. Иван принял товарища, лежа на узкой кровати в своей спальне. Глаза его горели, на щеках играл румянец, а все лицо, напротив, было бледно до чрезвычайности. Едва Ломакин вошел, как Безбородко вскочил с кровати, старательно застеленной, но какой-то сильно измятой, как это обычно бывает, когда долго лежишь на одном и том же месте и постоянно ворочаешься в волнении.

— Здравствуй, Родион! — вскричал он, тряся художнику руку и усаживая его на стул, сам же оставаясь на ногах. — Наконец-то ты пришел! А я тут, милый друг, совсем что-то загрустил. Знаешь, как иногда налетят мысли разные, словно улей, а потом их и не отогнать. Вот и вертишь в голове, что засело, крутишь и никак не отделаешься, покуда не отвлечешься настолько, что и забудешь, о чем до этого думал. Но только отвлечься надобно сильно-сильно, иначе, брат, никак.

— И о чем же ты так усердно думал? — через силу рассмеялся Ломакин, с тревогою глядя на товарища, забегавшего по комнате.

— Да все о том же, о свадьбе Лизоньки и проклятого графа. И потом еще о другом, — неожиданно запнулся Иван, боясь проговориться о вчерашнем признании ему купчихи, считая сие происшествие недостойным и мелким в сравнении с первым событием. — Меня удивительные мысли мучают. — Тут он остановился напротив художника и пристально на него посмотрел, совсем как недавно глядел на него, не отрывая взгляда, Ефим Крест. — Знаешь, у меня предчувствие.

— Какое предчувствие? — испугался Ломакин, сам недавно чувствовавший нечто подобное.

— А такое, что все, что с нами тут и сейчас происходит, уже кем-то там, — Иван поднял палец к небу и одновременно опустил глаза в пол, словно пытался заглянуть под землю, — уже предопределено и выверено на каких-то особых весах. И нет нам иной дороги, как к нашей судьбе, начертанной заранее.

Иван со значением поглядел на товарища и, смахнув с лица выступившие крупные капли пота, вновь заметался по комнате. Ломакин с величайшим изумлением смотрел на него.

— И что Лизонька — жертва графская, — это тоже предопределено, — заключил Иван. — Они обязательно поженятся, вот увидишь, сие не остановить нам ни за что! Как бы мы ни старались, это ей, бедняжке, такая судьба.

— Так что же нам теперь, и не бороться совсем, что ли? — спросил Ломакин, пораженный решительной переменою в мыслях товарища.