Елена огляделась, сняла нагар со свечки малой, а ужо потом уселась на узкую лавку к доброй тётке и замерла. Все смотрела, как дядька Пётр носит теплые шкуры, складывает на узенькую лавку. Малое время спустя пришел Власий, сбросил свою большую шубу, а потом потянулся размять руку: Еленка и приметила, что кулак-то ободран.
– Власий, никак кровь? – подскочила смотреть, голосом дрогнула жалостливо.
Муж не ответил, только взглядом одарил сердитым и снова ушел. Елена замолкла и голову наклонила пониже, все разуметь не могла, с чего взъярился? В санях ласков был, нежен, обнимал и согревал теплом своим. А теперь-то вон оно как…
Осталась с доброй тёткой, слушала, как из темени уличной несется суровый голос мужа. Кричать-то не кричал, но ратных погонял: печь растопить, лошадей обиходить, дозор какой-никакой поставить, горячего кашеварить.
Елена оглядела темную гридню, что и была-то одна в том пустом домке. Место глухое, и деревней не назвать: три дома, два двора. Вот в крайнем и сыскали ночлег. Приземистый мужичонка указал, где спать, да ушел. Только и услыхали путники, как скрипнул тяжко большой засов на высоких воротах вкруг его избы.
Боярыня Елена кликнула Агашу, та и похлопотала: лавки подвинула, сор вынесла. Да воды умудрилась согреть, подала умыться с дороги, у аж потом ушла устраивать себя и Варюшку. Дядька Пётр взошел, принялся укладывать шкуры на полу, ладить лежанки теплые на ночь. Власий явился время спустя: умытый, злой и молчаливый. Сел опричь Елены на лавку и замер, прислонясь головой к бревенчатой стене.
– И кто ж в такой глуши селится, а? – тётка плат опустила на плечи, шубку стянула. – Не скит вроде, а безлюдно, не благостно. Ты как мнишь, Елена?
А Елена не мнила – знала н
а
верно. С того и голос ее прошелестел тихо, но суровенько:
– Вдовий дом, Светлана Ивановна. Тут дорога есть к монастырю Богоявленскому, тоже Вдовьей называют. По этой глуши женщины шли на постриг, искать приюта последнего. Домок для того и поставили, чтоб христовы невесты могли ночь переждать. А еще два дома, чтоб запереть можно было, оттого и заборы высоченные. Иной раз не своей волей шли, вот и вели ратные едва не на привязи, – договорила и уставилась на трепетливый огонёчек малой свечи.
В гридне потеплело – жар печной пошёл – да отрадно не стало: молчали все, глядя на молодую боярыню, а она будто почуяла, с того и выпрямилась, сложила на груди руки.
– А кто ж тебе про место такое обсказал? Чай, когда в скит ехала, дорога иная была, – дядька уселся на соседнюю лавку, ноги вытянул. – Да и мы не знали, верно, Влас? Завсегда ходили опричь Гнилок, промеж села и острога старого. Гнилки-то обезлюдели, погорели все пять дворов, вот народец и ушел искать лучшего места. Впервой тут-то.






