– Батюшка покойный обсказывал, – Еленка сглотнула тугой ком в горле, лица не уронила из гордости, не инако. – Этой дорогой мать вез в монастырь. Давно уж. Нынче-то везут промеж Разлогов и Бурятина. Там церквей много, часовни поставлены для ходоков. А Вдовий дом место скверное.
Отвернулась, уставилась на темное оконце, кулаки крепко сжала. Так бы и сидела меж сном и явью, коли не Власий. Придвинулся, коснувшись ее плеча, и положил теплую ладонь на ее руки:
– Как поняла, что Вдовий дом-то, Елена? – голос тихий, но уже прежний – ласковый, да теплый такой, хоть плачь от радости.
– По кресту, Влас. Меж домов крест стоит в два человеческих роста. Белый. Дерево какое-то редкое, батюшка говорил. Мол, в темноте и то видать. На том кресте не одна вдовица повесилась.
Тётка Светлана тихо ойкнула, обмахнула знамением себя, а подумав, и всех, кто в гридне сидел:
– Еленушка, ты зачем о таком к ночи? Свят, свят… – утерла рот платком, а потом и спросила, – а матушка твоя с чего в монастырь подалась?
Елена давно привыкла к такому-то: дальние сродницы из тех, что позловреднее, частенько вопрошали и ждали, что слезы лить станет, мать жалеть. Потому и отвечала всякий раз одинако:
– По воле божьей, Светлана Ивановна.
А тётка и вдругоряд спросила ровно так же, как иные:
– Деток одних в миру оставила? Да как так? – печалилась добрая.
– Как господь повелел, так и сделала.
– Такого повелеть никак не мог, Еленушка! – и снова говорила так, как и другие.
– Ему виднее, – Елена сама не заметила, как выпрямилась, лицом построжела. – Его промысел, стало быть, судить не нам.
– Права боярыня, судить не нам, – Власий молвил твёрдо, будто упреждая.
Тем заставил Еленкино сердечко дрогнуть. Ведь ее сторону принял, укоротил язык тётке, хоть и доброй. Подняла на него глаза печальные, заглянула в его нежные, да потянулась обнять. Опомнилась, уж когда коснулась рукой его щеки: чай, не одни в гридне, невместно ласкаться-то. А миг спустя разумела кой-чего: Власий-то злился не просто так! Ужель взревновал? К кому? К Савелию? Еленка хотела осерчать, да не смогла. Уж очень отрадно было, что муж оберегает, что дорожит ею. Однако и скверное припомнила: какие с такой вот ярости мужицкой беды случались. Задумалась о том крепенько, да порешила разговор вести с Власием. Все раздумывала – ругать его или увещевать?
В тот миг дверь хрястнула о стенку, и на пороге показались Проха с Ерохой: морды довольные, глаза хитрющие. У Прохи в руках горшок, а у Ерохи – мисы с ложками.
– Обустроились, – болтал Ероха. – Ратные в сенях шкур накидали. Там тепло, токмо тесно. Власий Захарыч, мы уж тут на полу прикорнем. Не откажи. А Агафья с дочкой в клетушке. Им туда тулупов набросали, до утра не озябнут.
– Добро, – Влас подвинулся, дал Еленке места у стола.






