Вроде сняли, похоронили без отпевания. А как инако? Ить сама себя жизни лишила. А вторым днем жуть случилась. Ратный тот закричал в ночи страшно, поперхнулся своим языком и глаза на пол обронил. Вот прямо, как сын того мужика. Заместо глаз две дыры, обезмолвел и сипит, как сыч. Клеветников-то так и наказывали в старину: глаза лживые жгли, язык болтливый укорачивали. А уж потом опричь Креста стали людишки слышать, как воет кто-то в ночи страшно бабьим голосом и зовет по имени. Всяких звала-то к себе боярыня-висельница. А от воя того жуткого мороз по коже шел. У-у-у-у… – Еленка уж дюже хорошо выть умела: страшно так, тихонечно, будто глас с того свету.
Светлана охнула, закрестилась часто-часто и мужу в плечо лбом ткнулась! Проха брови высоко вознес, едва не под волоса, да рот открыл. А Власий улыбался… Еленка, когда обернулась к нему, чуть себя не позабыла: сидит, щеку рукой подпирает, да на нее смотрит. Поняла сразу, что реши она вот сей миг рассказать не сказку, а хоть про спицы вязальные, он бы и смотрел-то так же. И взор такой, аж горячо!
И пропала бы совсем, если б не Ероха: парень со страху выронил из рук мисы, те загрохотали об пол и переколотились.
– Тьфу! Напужал, безрукий! – заругался дядька Пётр. – И как кашу-то теперича есть, а? Хорошо хоть ложки деревянные.
Все и опомнились. Власий похохатывал над дружком своим, но слов дурных не кидал, Проха закашлялся, однако себя удержал, сел к столу урядно, а Ерошка, подобрав черепки, закинул в их угол и тоже уселся вечерять.
В очередь брали ложками каши из чугунка, да так вкусно жевали, что враз и заулыбались, заговорили. Власий взрезал хлеб, наделил по старшинству – дядьку с тёткой, вослед Елену, а ужо потом выдал по ломтю толстому ближникам. Замер с ножом в руке, замешкался. Все слушал, как дядька Пётр байки рассказывал. Еленка разломила свой кус и протянула мужу половину:
– Поел бы, Влас. С утра ни крошки во рту. – Она б и со своей ложки его кормила, токмо не по-людски оно.
– Спаси тя, боярыня, – вмиг к ней обернулся, взглядом и ласкал, и горячил.
– А знатный у нас пир получился. На боярской свадьбе, да каши из чугунка, – веселился дядька. – Чай, в Сомовке так не угостят.
– Петруша, а ведь прав ты, – затрепыхалась Светлана. – Пора спать. Завтрева ехать весь день, хучь бы до темени домой поспеть. Захару-то уж весть донесли, не инако хлопочет, гостей собирает. Много не напируемся, коли уставшие будем.
На том и порешили. Скоренько опустошили чугунок, собрали со стола, да и сам стол к стене приперли: дюже тесно было в гриденке. Мужи раздумали и определили тётку Светлану и Еленку спать на узеньких лавках, а сами устроились на полу бок о бок. Шкурами прикрылись и засопели быстро, не инако с устатку.
Власий лежал опричь Еленкиной лавки, не шевелился, дышал тихо и глаз не открывал.






