– Здрава будь, славница, – Ероха поклонился урядно. – Чьих будешь?
– И тебе не хворать, – а голос такой чистый, звонкий. – Так десятника Пряхина дочка. Ульяна я.
Проха оттёр плечом дружка и кинулся к девушке:
– Я Прохор Средов, сам десятник у боярина Сомова. Слыхала о таком?
Ероха подлез, да и принялся болтать, будто дергал кто! Девушка-то дюже понравилась: говорливая, улыбчивая, не гордячка и разумница – не пустые гляделки пялила. Промеж всего видел Ерофей, что и Проха глазами засверкал, будто в плечах шире стал.
Ероха смотрел на дружка и Ульянку, думая, что наново все закрутилось. Что опять и он, и Проха на одну девку загляделись и …
– Прошка, пошёл я, слышь? – глянул на девушку-красавицу, вздохнул глубоко, решив отдать другу то, чего ждали обое не один и не два годка, об чем ругались ругательски и печалились. – Долго-то не сиди, простынешь, – и поворотился, зашагал.
Нежданно Ульяна встряла:
– Куда ж ты, Ерофей? Токмо пришел и уже сбегаешь? – встала с лавки, косу принялась теребить.
Ероха глаза распахнул на всю ширь, удивлялся, что отпускать не хочет. А тут Проха:
– Забыл я. Дело есть спешное. Оставайся нето, – шапку нахлабучил на голову сердито и уж двинулся уйти.
Однако далече не утёк. Едва с Ерохой поравнялся, как калитица малая скрипнула, и со двора вышла еще одна Ульянка! Вот тут-то и случилось с Ерофеем помутнение; он уж и поморгал, и головой потряс, а вторая Уля исчезать ну никак не хотела.
– Матерь божья, царица небесная… – прошептал Проха, опять шапку с головы стянул. – Ерошенька, ущипнул бы что ль. В глазах-то рябит.
А две Ульяны возьми, да засмейся! И громко так, весело, аж птахи малые с кустов прыснули!
– Танюша, глянь, никак спужались? Ой, умора!
– Улюшка, твоя правда, спужались. Не инако бл
и
зн
ы
х* еще не встречали.
Ероха взглянул на дружка да понял сей миг – свезло! Свезло так, как и представить не мог, уповать не смел! Подумалось, что бог дал больше, чем просил у него. А уж когда Проха шептать начал на ухо, так и навовсе уверился:
– Ерошка, глянь, у Татьянки-то родимое пятнышко на щеке. Красивое, будто слеза малая под глазом.
Ероха и задышал легшее. А как инако? Уленька уж дюже понравилась, а на слезу под глазом пущай Проха любуется. И так хорошо стало, так отрадно, что Ерофей принялся балагурить: девах насмешил, Проху до икоты довёл и сам едва не издох от смеха.
И то верно! К чему печалиться, ежели жизнь повернулась нарядным боком? Сколь ее дадено-то, чтоб рыдать да грустить? Смех-то всяко лучше слез.
Домой возвращались позднёхонько: дурные оба, счастливые. Вошли во двор хором Зотовских, прокрались меж терема малого и избы ратной, хотели уж нырнуть в темень сеней, да услышали голос Власия:
– Рябинка, ты почто из ложницы ушла? Знаешь ведь, не люблю, когда одного оставляешь. Глаза открыл, а тебя нет.






