ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

**От отмеченного наградами автора Р. Ф. Куанга выходит «Вавилон», тематический ответ на «Тайную историю» и тембральный ответ на «Джонатана Стренджа и мистера Норрелла», в котором рассматриваются студенческие революции, колониальное сопротивление и использование языка и перевода в качестве доминирующего инструмента Британской империи.** **Traduttore, traditore: Акт перевода — это всегда акт предательства.** 1828. Робин Свифт, осиротевший после холеры в Кантоне, попадает в Лондон к загадочному профессору Ловеллу. Там он в течение многих лет изучает латынь, древнегреческий и китайский языки, готовясь к тому дню, когда поступит в престижный Королевский институт переводов Оксфордского университета, известный также как Вавилон. Вавилон — это мировой центр перевода и, что еще важнее, магии. Работа с серебром — искусство воплощения смысла, потерянного при переводе, с помощью зачарованных серебряных слитков — сделала британцев непревзойденными в могуществе, поскольку их знания служат...

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Виктория, казалось, была постоянно разочарована ограничениями английского языка — «Он такой неуклюжий, французский подошел бы лучше» — и Летти всегда горячо соглашалась, что заставляло Рами фыркать, и тогда тема Овидия была оставлена для повторения Наполеоновских войн.

— Чувствуешь себя лучше? — спросил Рами у Робина, когда они прервались.

На самом деле, ему было лучше. Было приятно погрузиться в убежище мертвого языка, вести риторическую войну, ставки в которой не могли его затронуть. Он был поражен тем, насколько обыденно прошел остаток дня, насколько спокойно он мог сидеть среди своей группы во время лекции профессора Плэйфера и делать вид, что Тайтлер был главным предметом его размышлений. При свете дня подвиги прошлой ночи казались далеким сном. Ощутимым и прочным был Оксфорд, курсовые работы, профессора, свежеиспеченные булочки и сгущенка.

И все же он не мог избавиться от затаившегося страха, что все это было злой шуткой, что в любую минуту занавес опустится над этим фарсом. Ибо как же без последствий? Такой акт предательства — кража у самого Вавилона, у учреждения, которому он буквально отдал свою кровь, — несомненно, должен был сделать эту жизнь невозможной.

Беспокойство охватило его в середине дня. То, что вчера вечером казалось такой захватывающей, праведной миссией, теперь казалось невероятно глупым. Он не мог сосредоточиться на латыни; профессору Крафт пришлось щелкнуть пальцами перед его глазами, прежде чем он понял, что она уже три раза просила его прочитать строчку. Он продолжал представлять себе ужасные сценарии с яркими подробностями: как констебли ворвутся в дом, покажут на него пальцем и крикнут: «Вот он, вор»; как его согруппники ошеломленно уставятся на него; как профессор Ловелл, который по какой-то причине был и прокурором, и судьей, холодно приговорит Робина к петле. Он представлял себе, как каминная кочерга, холодно и методично опускаясь снова и снова, переломает все его кости.

Но видения оставались только видениями. Никто не пришел арестовывать его. Их занятия проходили медленно, спокойно, без перерыва. Его ужас ослабевал. К тому времени, когда Робин и его товарищи собрались в зале за ужином, ему стало удивительно легко притворяться, что прошлой ночи никогда не было. А когда они сидели за едой — холодным картофелем и стейком, настолько жестким, что им потребовалось все силы, чтобы откусить от него кусочки, — смеясь над раздраженными исправлениями профессора Крафт в приукрашенных переводах Рами, все это действительно казалось лишь далеким воспоминанием.

Когда вечером он вернулся домой, под подоконником его ждала новая записка. Он развернул ее дрожащими руками. Сообщение, нацарапанное внутри, было очень кратким, и на этот раз Робин сумел расшифровать его в уме.