А Робин сидел за столом, наблюдая за ними, и улыбался, ожидая возобновления карточной игры, пока не понял, что этого не произойдет, потому что все они слишком много смеются, и, кроме того, карты Рами разложены на полу лицевой стороной вверх, так что продолжать бессмысленно. Затем он моргнул, потому что только что понял, что означал этот самый обыденный и необычный момент — что за несколько недель они стали тем, чего он так и не нашел в Хэмпстеде, тем, чего, как он думал, у него никогда больше не будет после Кантона: кругом людей, которых он любил так сильно, что у него болела грудь, когда он думал о них.
Семья.
Тогда он почувствовал укол вины за то, что любил их и Оксфорд так сильно, как любил.
Он обожал это место, действительно обожал. Несмотря на все ежедневные оскорбления, которые он терпел, прогулки по кампусу приводили его в восторг. Он просто не мог поддерживать, как Гриффин, отношение постоянной подозрительности или бунтарства; он не мог приобрести ненависть Гриффина к этому месту.
Но разве он не имел права быть счастливым? До сих пор он никогда не чувствовал такого тепла в груди, никогда не ждал утра с таким нетерпением, как сейчас. Вавилон, его друзья и Оксфорд — они открыли часть его самого, место солнечного света и принадлежности, которое он никогда не думал, что сможет почувствовать снова. Мир казался менее мрачным.
Он был ребенком, изголодавшимся по привязанности, которая теперь была у него в изобилии — и разве это так уж плохо, что он цепляется за то, что у него есть?
Он не был готов полностью посвятить себя Гермесу. Но, ей-богу, он готов был убить за любого из своей когорты.
Позже Робин будет поражаться тому, что ему никогда не приходило в голову рассказать кому-то из них об Обществе Гермеса. В конце концов, к концу Михайловского семестра он стал доверять им свою жизнь; он не сомневался, что если бы он бросился в замерзшую Изиду, любой из них нырнул бы в нее, чтобы спасти его. Однако Гриффин и Общество Гермеса принадлежали к дурным снам и теням; его когортой были солнце, тепло и смех, и он не мог представить, как можно соединить эти миры.
Лишь однажды у него возникло искушение что-то сказать. Однажды за обедом Рами и Летти спорили — в очередной раз — о британском присутствии в Индии. Рами считал оккупацию Бенгалии продолжающейся пародией; Летти полагала, что победа британцев при Пласси была более чем справедливым возмездием за то, что она считала ужасным обращением с заложниками со стороны Сирадж-уд-даулаха, и что британцам не нужно было вмешиваться, если бы Моголы не были такими ужасными правителями.
— И это не значит, что у вас все было так уж плохо, — сказала Летти. — В гражданской администрации полно индийцев, если только они квалифицированы...






