ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

**От отмеченного наградами автора Р. Ф. Куанга выходит «Вавилон», тематический ответ на «Тайную историю» и тембральный ответ на «Джонатана Стренджа и мистера Норрелла», в котором рассматриваются студенческие революции, колониальное сопротивление и использование языка и перевода в качестве доминирующего инструмента Британской империи.** **Traduttore, traditore: Акт перевода — это всегда акт предательства.** 1828. Робин Свифт, осиротевший после холеры в Кантоне, попадает в Лондон к загадочному профессору Ловеллу. Там он в течение многих лет изучает латынь, древнегреческий и китайский языки, готовясь к тому дню, когда поступит в престижный Королевский институт переводов Оксфордского университета, известный также как Вавилон. Вавилон — это мировой центр перевода и, что еще важнее, магии. Работа с серебром — искусство воплощения смысла, потерянного при переводе, с помощью зачарованных серебряных слитков — сделала британцев непревзойденными в могуществе, поскольку их знания служат...

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Доминирующие языки могут сохранять свою силу даже после того, как их армии приходят в упадок — португальский, например, уже давно отжил свое, — но в конечном итоге они всегда теряют свою актуальность. Но я думаю, что существует чистая сфера смысла — промежуточный язык, где все понятия выражены идеально, к которому мы не смогли приблизиться. Есть ощущение, чувство, когда мы все правильно поняли.

— Как у Вольтера, — сказал Робин, ободренный вином и весьма взволнованный тем, что вспомнил соответствующую цитату. — Как он пишет в предисловии к своему переводу Шекспира. Я пытался парить вместе с автором там, где парит он.

— Совершенно верно, — сказал профессор Ловелл. — Но как это сформулировал Фрере? Язык перевода, как мы думаем, должен быть, насколько это возможно, чистым, непроницаемым и невидимым элементом, носителем мысли и чувства, и ничего более. Но что мы знаем о мыслях и чувствах, кроме того, что они выражаются через язык?

— Это то, что питает серебряные слитки? — спросил Робин. Этот разговор начинал уходить от него; он чувствовал глубину теоретизирования профессора Ловелла, за которой не был готов следовать, и ему нужно было вернуть все к материалу, пока он не заблудился. — Они работают, улавливая чистый смысл — то, что теряется, когда мы вызываем его с помощью грубых приближений?

Профессор Ловелл кивнул.

— Это настолько близко к теоретическому объяснению, насколько мы можем получить. Но я также думаю, что по мере развития языков, по мере того, как их носители становятся более образованными и искушенными, по мере того, как они питаются другими понятиями, разрастаются и изменяются, чтобы охватить большее со временем — мы приближаемся к чему-то близкому к этому языку. Здесь меньше возможностей для недопонимания. И мы только начали понимать, что это значит для обработки серебра.

— Полагаю, это означает, что романтикам в конце концов будет нечего сказать, — сказал Робин.

Он просто шутил, но профессор Ловелл энергично кивнул на это.

— Ты совершенно прав. На факультете преобладают французский, итальянский и испанский языки, но с каждым годом их новые вклады в книги по обработке серебра уменьшаются. Просто слишком много общения на континенте. Слишком много заимствованных слов. Понятия меняются и сближаются по мере того, как французский и испанский языки становятся ближе к английскому, и наоборот. Через десятилетия серебряные слитки, которые мы используем из романских языков, возможно, уже не будут иметь никакого эффекта. Нет, если мы хотим инноваций, то мы должны смотреть на Восток. Нам нужны языки, на которых не говорят в Европе.

— Вот почему вы специализируетесь на китайском, — сказал Робин.

— Именно. Профессор Ловелл кивнул. — Китай, я абсолютно уверен, — это будущее.