ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

**От отмеченного наградами автора Р. Ф. Куанга выходит «Вавилон», тематический ответ на «Тайную историю» и тембральный ответ на «Джонатана Стренджа и мистера Норрелла», в котором рассматриваются студенческие революции, колониальное сопротивление и использование языка и перевода в качестве доминирующего инструмента Британской империи.** **Traduttore, traditore: Акт перевода — это всегда акт предательства.** 1828. Робин Свифт, осиротевший после холеры в Кантоне, попадает в Лондон к загадочному профессору Ловеллу. Там он в течение многих лет изучает латынь, древнегреческий и китайский языки, готовясь к тому дню, когда поступит в престижный Королевский институт переводов Оксфордского университета, известный также как Вавилон. Вавилон — это мировой центр перевода и, что еще важнее, магии. Работа с серебром — искусство воплощения смысла, потерянного при переводе, с помощью зачарованных серебряных слитков — сделала британцев непревзойденными в могуществе, поскольку их знания служат...

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— И именно поэтому вы и профессор Чакраварти пытаетесь разнообразить когорты?

— Кто сплетничает с тобой о политике факультета? — Профессор Ловелл усмехнулся. — Да, в этом году есть обиженные чувства, потому что мы взяли только одного классика, да и то женщину. Но так и должно быть. Когорте выше тебя будет трудно найти работу.

— Если мы говорим о распространении языка, я хотел бы спросить... — Робин прочистил горло. — Куда деваются все эти слитки? Я имею в виду, кто их покупает?

Профессор Ловелл бросил на него любопытный взгляд.

— Конечно, те, кто может себе их позволить.

— Но Британия — единственное место, где я видел серебряные слитки в широком употреблении, — сказал Робин. — Они не так популярны в Кантоне или, как я слышал, в Калькутте. И мне кажется — не знаю, немного странно, что только британцы пользуются ими, в то время как китайцы и индийцы вносят решающие компоненты в их функционирование.

— Но это простая экономика, — сказал профессор Ловелл. — Чтобы купить то, что мы создаем, требуется много денег. Британцы, как оказалось, могут себе это позволить. У нас есть сделки с китайскими и индийскими торговцами, но они зачастую не в состоянии оплатить экспортные пошлины.

— Но у нас здесь есть серебряные слитки для благотворительных организаций, больниц и детских домов, — сказал Робин. — У нас есть слитки, которые могут помочь людям, нуждающимся в них больше всего. Ничего подобного нет нигде в мире.

Он играл в опасную игру, он знал. Но он должен был добиться ясности. Он не мог представить себе профессора Ловелла и всех его коллег как врагов, не мог полностью согласиться с проклятой оценкой Гриффина о Вавилоне без какого-либо подтверждения.

— Ну, мы не можем тратить энергию на исследование несерьезных заявок, — насмехался профессор Ловелл.

Робин попробовал использовать другую линию аргументации.

— Просто... ну, это кажется справедливым, что должен быть какой-то обмен. — Сейчас он жалел, что так много выпил. Он чувствовал себя свободным, уязвимым. Слишком страстным для того, что должно было быть интеллектуальной дискуссией. — Мы заимствуем их языки, их способы видеть и описывать мир. Мы должны дать им что-то взамен.

— Но язык, — сказал профессор Ловелл, — это не коммерческий товар, как чай или шелк, который можно купить и оплатить. Язык — это бесконечный ресурс. И если мы его изучаем, если мы его используем — кого мы обкрадываем?

В этом была определенная логика, но вывод все равно заставил Робина почувствовать себя неуютно. Конечно, все было не так просто; наверняка за этим скрывалось какое-то несправедливое принуждение или эксплуатация. Но он не мог сформулировать возражения, не мог понять, где кроется ошибка в аргументации.