Где она все это взяла, если не было намека не только на огород, но и на домашнюю живность? А здоровенная бочка с маринованной рыбой? Я перевернул вверх дном весь дом, но не нашел ни сети, ни удочек, ни садков! Купила в деревне? Но на какие деньги? Все эти припасы стоили целое состояние, особенно если учесть последние четыре неурожайных года, когда города пухли от голода, а деревня едва была способна прокормить себя саму и даже не помышляла о продаже драгоценной еды.
Ну, и дрова… выбираясь время от времени в лес за хворостом для растопки, я не заметил поблизости ни одного пенька, хотя вокруг таинственного жилища их должна была быть масса!
Все это озадачивало, сбивало с толку, наполняло голову вопросами, но ответов я так и не нашел.
Аника же первый месяц была необычайно угрюма. Я старался списать это на зимнюю хандру, но все равно расстраивался. Мне казалось непростительным грехом хандрить и кукситься, когда, наконец, появилась крепкая крыша над головой, а не навес из еловых лап, хорошая домашняя еда, а не пустая похлебка из тощего зайца, и уверенность в завтрашнем дне, а не пустое, выматывающее тело и душу блуждание по лесной чащобе.
Но Аника выглядела растерянной и даже, я бы сказал, обиженной. Что-то подобное я видал однажды в своей родной деревне, наблюдая за игрой соседских детей. Малыш построил домик из кубиков и побежал за взрослыми, чтобы похвастать, а его старший брат, тем временем, домик сломал. И вот у младшего, когда он вернулся с родителями, было такое же выражение лица – растерянность, осознание страшной несправедливости и готовность немедленно зареветь. Несколько раз я пытался с ней поговорить, узнать, что ее тревожит, но она лишь пожимала плечами и отмалчивалась.
А потом она обратила внимание на книги, которыми были густо уставлены стеллажи по бокам нарисованной двери.
Я и сам пару-тройку раз, спасаясь от вечерней скуки, когда за окном льет дождь и воет ветер, пытался найти какое-то чтиво, но книжки явно были не для рядового читателя. Все они были очень старые, в переплете из двух досок, обтянутых тканью или кожей, или вовсе без переплета, рукописные, прошитые толстой веревкой. Некоторые были написаны арабской вязью, другие – вообще неизвестными палочками и чёрточками, третьи – латиницей, но каким-то совершенно нелепым языком, состоящим почти из одних гласных букв. Что вроде
«аааоооуууул, бааагооолы».
Попадались книжки, написанные и на
нормальном
английском, но текст их был настолько туманен и дик, что воспринимался не легче, чем их экзотические товарищи.
«Может, старуха была ведьмой?»
, - озадаченно кривился я, листая книжки, в надежде найти какие иллюстрации, которые помогли бы мне в понимании их смысла, но ничего не находил – только мелкие и густые, нечитаемые строчки.






