ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Иосиф Эксетерский — поэт-эпик с прекрасным классическим образованием, представитель «Ренессанса XII века», а его поэма — попытка возродить античный эпос, изложив полностью историю Троянской войны (по позднеантичным версиям Дарета Фригийца и Диктиса Критского), и таким образом вступить в соревнование одновременно и с Гомером, и с Вергилием. Вместе со своим современником Бенуа де Сен-Мором, автором «Романа о Трое», Иосиф стоит между античными трактовками Троянской войны и ее поэтическими трансформациями у Чосера и Шекспира. Из прозаических изложений Иосиф сделал полномасштабную поэму со всей ее традиционной атрибутикой: речами героев, батальными сценами, вещими снами, пророчествами оракула. Насыщенный, вычурный поэтический слог делает Иосифа одним из самых оригинальных латинских поэтов XII столетия, в котором ярких индивидуальностей было более чем достаточно.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

[788]

Сам ненавидит, Сам, гражданин, отверзает он град

. — У Дарета (гл. 41) ворота открывают Эней и Антенор. Можно предположить, что у Иосифа это делает некий безымянный троянец. Но Ригг считает, что

сам

(ipse) отсылает к последнему поименованному персонажу — Калханту. Иосиф в свое время умолчал о троянском происхождении Калханта (см. прим. к IV, 254) и теперь имеет возможность поразить читателя зрелищем величайшего предательства. Кроме того, на протяжении всей поэмы Иосиф порицает языческие религиозные практики и, в частности, доверие к предсказаниям (IV, 215 слл.), и вот у него есть повод показать, на что пускается языческий пророк, чтобы его предсказания сбылись. «Даже если Иосиф не делает предательство Калханта явным, он с помощью грамматической двусмысленности сеет подозрения в наших умах» (Rigg 1998, 177 f.).

[789]

Всё тайком, а въявь ничего

(omnia clam clarumque nichil). — Двойной стилистический эффект, хиазм с парономазией.

[790]

Ярая ночь, нещадная подлинно, бурна и скорбна

(Nox fera, nox vere nox noxia, turbida, tristis)

!

— Апострофа, асиндетон, лексический повтор, этимологическая фигура, аллитерация — целым стилистическим фейерверком отмечено авторское вторжение в рассказ о ночи, когда пала Троя.

Дикая ночь, трагических вопль тебе нужен котурнов[791]

Или сатиры тяжелой укус; ты одна торжествуешь,

Прибыль с бесплодных трудов толь многих дней ты стяжала!

Если б число языков у меня с числом карпатосских

Ликов сравнилось[792] и грудь неизмерным полнилась Фебом,

Я описать бы не мог убийства, пожары, стенанья,

Данные ночью одной фригийцам. Кто в пламень от лезвий,

Кто из огня убегает к мечам — о жалкое бедство! —

Бег от судьбы на судьбу налетает. Той лишь страшатся

770 Смерти, что первой в уме взросла. И многим, кто обе

Гибели снес, привелось познать сугубые скорби.

Бедствия яростный зрак, векам неведомый прежним!

Здесь дремота, там бодрственный гнев; не встречает помехи

Бурная длань, и вольно выбирать разящей деснице

Между смертями: в грудь иль в уста ей войти, или в горло,

Или все члены вписать ей в перечень должно ранений.

Те, однако, кто ночь провождал за обычной трапезой

Или же в бодром покое бесед, по шуму понявши,

Что данаями град захвачен, и пламень увидев,

780 Чтоб защититься, бегут к оружью: но, огнем отвсюду

Обойдены, находят, что путь пресечен им, и, тщетно

Силясь горящий чертог покинуть, скорбят о горчайшей

Смерти и гибнут они с истребленным оружием вместе.[793]

Убиение Приама

Смерти ль я все изложу, опишу ли каждую гибель?

Но деянья во мгле, кончины во мраке сокрыты,

Но затененну гнетет ночное неведенье Музу.

В бегстве, храм обретя Громовержца, алтарь обнимает

Несчастливый Приам,[794] своей не вверяяся длани.

Страху гнев уступил, но, гордый, с лицом величавым,

790 Он ни мольбой, ни слезой, ни молящим обличием сана

Не унижает.