Тут Пирр угрюмый: «Вернешь ли пеласгам,
Жен спартанских вернешь? Иль хочешь еще ты сражений,
Брани еще не страшась? Зачем резных обнимаешь
Ты, богам ненавистный, богов? Ты сам оскорбил их,
Я же невольно: как пал отец мой жертвою Фебу,
Так ты Юпитеру».[795] Рек, и, лежащему мужу гнушаясь
Жизнь оборвать, дрожащего он подъемлет, схвативши
За седину,[796] и клинок ему погружает во чрево.
Мало противилась длань, и легко пускается к теням[797]
800 Дряхлая жизнь; он сам помогает тяжестью тела
Глубже проникнуть мечу и впоследок, исполненный днями,[798]
Он умирает — в старости счастлив, во младости весел,
Если б недвижной была и верность хранила Фортуна.[799]
После Зефиров зима тяжелей, по радостях — скорби;[800]
Лучше нет ничего, чем вовек не знать благоденства.
После того, как о новой беде до Гекубы доходит
Верная весть, она стопою скорой дерзает
В путь меж мечей;[801] власы разодравши, с грудью избитой,[802]
Ищет мужа, стеня. «О, кто, — вещает, — ахейцы,
810 Старое тело отдаст мне оплакать? Ужели добычей
Птицам, добычей зверям его расточили вы мертва,
В час как мне должно рыдать?» Расступились пред ярой смущенны
Толпы, давая ей путь. Зрит владыку и, преклонившись,[803]
«Мой, увы», — повторяет она и, по долгом молчанье
«Мой», повторяет и вновь: «увы», и скудные долго
Так источает слова. Наконец, с усильем сплетая
Связные пени, она такие износит глаголы:
Сетование Гекубы
«Вздохи какие, о скорбь, стенаний рабыня, какие
Плачи воздашь ты ему? Своей не отрину печали:
820 Щеки запали мои; истощившись в плаче глубоком,
Очи тмятся и взор тупеет. Тяжка моя язва,
Но, безъязыки, мои доселе скорби молчали.
Небо и боги! я вас, хотя в раздраженье, щадила,
Женские пени не смея взносить, — за какие злодейства
Сим вы злосчастьем меня наказали? Коль смерти достойна,
Что ж я живу? Для несчастных нет хуже долгого века.
Брак мне иль роды оплакать? Я в брак жесточайший вступила;
Роды злосчастны мои. Безмятежной он мог наслаждаться
Властью, но Парки его сочетали со мной беспощадны
830 И богов воздвигнулся гнев. Хоть многих родила
Я, плодоносная, чад, но всё под судьбиной зловещей[804]
Матерью я и супругой была; а ныне, лишенна
Мужа, детей, я двойной научилась терзаться кручиной,
Изнурена и смеженьем очей,[805] и частою тризной.
Гектор любезный! Троил! пока вы жили, стояла
Троя надежно — зане Париса, кощунственный факел
Нашего чрева, назвать здесь не должно».






