ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

В 110-летний юбилей Тунгусского феномена выкладываю давным-давно написанную книгу. Найдёныш Павел Комарницкий В 110-летний юбилей Тунгусского феномена выкладываю давным-давно написанную книгу. Павел Сергеевич Комарницкий Найдёныш В память о А и Б Стругацких и их замечательном творении «Малыш» Пролог Солнечный свет с трудом пробивался сквозь окошко, не мытое невесть сколько и вдобавок заклеенное крест-накрест широкими полосами газеты, посаженными на клейстер, побуревший от времени. Там, снаружи, солнце ликовало, щедро даря миру потоки золотых лучей. Но это там… на воле… Вот уже и апрель. Конец зиме. А войне ни конца, ни края не видно. — Пиииить… Иван Еремеев вздохнул, нашарил кружку, стоявшую у изголовья. Зачерпнув из бака стоялой, муторной на вкус воды, поднёс к губам бредящего. Вздрогнув, тот принялся жадно глотать. Худой, как скелет… Доходит товарищ, похоже. Оно и немудрено. Это вот ему, сержанту Еремееву, отчасти свезло… на какое-то время, да. Отсюда, из лагерного тифозного «блока», в рабочий барак возвращаются в виде исключения. А как правило, дорожка прямая в противотанковый ров, аккурат за «колючкой». — Ещё? — Нет… спасибо… Иван со стуком поставил на место пустую кружку. — Ты… кто? Еремеев хмыкнул. — Да примерно как и ты, браток. Никто. Номер вот… — он ткнул пальцем в нашитую на груди полоску ткани, на которой несмываемой чёрной краской был намалёван номер. — Не… так… Не номер… я… Кулик… Леонид Алексеевич… боец ополчения… ефрейтор Московской дивизии имени Ленина… Иван в

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Она голодная… Ваня, она же голодная! — всполошилась женщина.

— Как… знаешь? — обрёл наконец дар речи Полежаев.

— По пузику, как же ещё!

Варвара Кузьминишна обвела всех строгим взором хозяйки.

— Так… мужики, все вон из избы! Выметайтесь, живо! Сейчас, моя маленькая… сейчас мы тебе молочка тёпленького… Иван, где у нас детские соски были? Ага, вижу… Да уйдёте ли вы уже наконец?!

…

Полежаев сидел на крыльце, бессмысленно таращась на закат, вновь горевший на западе — знатный закат, на полнеба… похоже, ненастье надвигается… даже гнус утих, не звенит, поди ж ты…

Ни одной связной мысли не находилось в голове. Только тонкий звон в ушах, и всё вертелись какие-то дурацкие обрывки. Вот так, значит… вот, значит, как…

Негромко бухнула дверь — совсем негромко, осторожно. Рядом на ступеньки опустилась Варвара Кузьминишна.

— Заснула…

Женщина показала бутылочку с надетой на горлышко соской. На дне плескалось совсем чуть-чуть молока.

— Четвертинку[1] почитай высосала наша Бяшка.

Иван Иваныч помолчал.

— Отчего ты зовёшь её Бяшкой?

— Ну… — Варвара не сразу нашлась с ответом. — Вот как-то пришло в голову, и всё. Копытца потому что… наверное.

— А вот Илюха утверждает, якобы она бог Огды.

И вновь они замолчали. Большое, как известно, видится на расстоянии. Только сейчас до людей начал доходить масштаб свершившегося.

— А может, и так… — Варвара поёжилась. — Дочка она, этого Огды. Сиротка.

Иван Иваныч изучающе смотрел на лицо жены.

— Ты думаешь… они погибли?

Пауза.

— А ты полагаешь, нет?

И вновь Полежаев не нашёл, что сказать. В самом деле, если подумать-то… шарахнуло так, что на десятки вёрст тайгу положило…

— Люлька-то, вишь, какая мудрёная, — заговорила Варвара. — Специальная, стало быть. Она и оборонила малышку от гибели… после того, как мать её наружу выкинула, из горящей колесницы небесной… ну, или чего там было-то…

Женщина поджала губы.

— По крайности, я бы на её месте поступила именно так.

Теперь Полежаев рассматривал лицо жены так внимательно, будто видел впервые. Вот оно… вот она тебе и разгадка. А ещё говорят, баба дура не потому, что дура, а потому, что баба. Всем бы таким дурам быть, так и умных не надобно. Баба истину сердцем чует.

— А не вредно ей… ну… молоко-то коровье? — ляпнул он первое, что взбрело на ум.

В глазах жены мелькнул испуг.

— Ну чего ты такое говоришь, Ваня… кому от свежего-то молока поплохеть может?

Она судорожно вздохнула.

— Я надеюсь, что всё обойдётся.

Полежаев осторожно обнял жену.

— Ладно… утро вечера мудренее. Пойду-ка я в баньку. Пропотели, изгваздались в дороге.

— Конечно иди, чего! Вон Илюшка с Охченом уже там, небось.

Из-за угла вывернулся долговязый Голуб.

— Варвара Кузьминишна, у тебя где-то мазь на медвежьем жире была вроде?

— Чего, обтёрся верхом-то? — Варвара встала.