За окошком полыхали мертвящим голубым светом молнии, гром перекатывался из края в край окоёма, и всё это покрывал неумолчный шум ночного дождя.
— Ну-ну-ну… не бойся ничего, маленькая… это просто гром гремит, дождик шумит… баю-баюшки-баю, колобка тебе даю…
Варвара, в одной сорочке, простоволосая, баюкала малышку, держа на руках. Возвращаться в колыбель найдёныш желанием не горела. Завернуть себя в пелёнки девочка также не дала, поднимая отчаянный рёв при малейшей попытке стеснить её свободу. А вот на руках, укрытая пуховым оренбургским платком, вела себя на удивление тихо.
— Баю-баюшки-баю, сидит котик на краю… ау-а… ау-а… спи, малышка, баю-бай, глазки крепко закрывай…
Осторожно выпростав ноги из-под лёгкого хлопчатобумажного покрывала — спать под тёплым одеялом в жарко натопленной избе не было никакой возможности — купец двинулся к выходу, стараясь не шуметь. Навалившись плечом, отжал дверь, так же бесшумно закрыл за собой. Миновав сени, вышел на крыльцо. Ночной ливень бушевал вовсю, с козырька потоком стекала вода, брызги летели на ступеньки. Поёжившись от сырой прохлады, Полежаев распустил гашник, прямо с крыльца справил малую нужду. Подышав ещё малость свежим воздухом, вернулся в дом.
— Уснула… — Варвара сидела возле звёздной люльки, так и оставшейся раскрытой настежь. Тусклый свет негасимой лампады, горевшей перед иконостасом, освещал её лицо с одной стороны, вспышки молний, то и дело полыхавших за окном, с другой. Странной и незнакомой показалась Полежаеву супруга. Странной, таинственной и манящей… будто и не жена много лет она ему, а некая пришелица со звёзд.
— Варя…
— М?
— Давно я не видал у тебя такого счастливого лица.
Женщина улыбнулась.
— А я, Ваня, впервые себя счастливой и чувствую. С тех пор, как схоронили мы нашу Дарёнку. Добр ты был ко мне, грех худое слово молвить. А не было счастья. Терпение только.
Молния полыхнула в очередной раз, и в свете её полыхнули огнём глаза женщины.
— Не отдам я её, Ваня. Только через мой труп.
— Но…
— Я сказала.
Иван Иваныч поёжился. Он уже достаточно изучил за годы совместной жизни свою супругу, и когда она начинала говорить таким вот тоном… значит, точно — только через труп.
— И ты никому ничего не скажешь, — она подалась к нему. — Понял ли?
— Шила в мешке не утаить, — неуверенно возразил купец. — Узнают.
— А это смотря какой мешок, Ваня. Надо сделать так, чтобы не узнали. Думай.
Малышка, заботливо укрытая тонкой пуховой шалью, завозилась, зачмокала, смешно шевеля губками. Иван Иваныч смотрел на нежное личико, на длинные, нечеловечески длинные чёрные ресницы, и что-то в душе ворочалось, вызревало…
— Ладно, Варя, — он улыбнулся. — Что-нибудь придумаем.
…
Дождь барабанил по крыше монотонно и уныло, будто осенний.






