Да, здесь, на Тунгуске, такое случается нередко — в разгар лета вдруг надвинется откуда-то с Ледовитого океана холодная хмарь и мытарит душу день, два, три… Напоминает о скоротечности счастливых денёчков и, по большому счёту, всей жисть-жестянки.
— Ну ты чего, Степан Савельич? Совсем чего-то занедужил, я погляжу…
— Кха… кха… совсемей некуда…
Приказчик лежал в своей половине, за стенкой которой размещалась присутственная фактории — с прилавком, весами, мерными аршинами и прочим купеческим инвентарём, необходимым для торговли. Вид у него был весьма неважный — бледное, мучнистое лицо, синеватые губы… Лежал Степан Савельич лицом вниз, рядом с постелью стоял американский эмалированный таз — больного то и дело одолевали рвотные позывы.
— Мазь-то помогла маленько? — не зная, чем утешить занедужившего, Иван Иваныч ляпнул первое, что пришло в голову.
— Кха… какой помогла… во, глянь… — приказчик задрал рубаху, двигаясь с явным трудом. — На спине лежать невозможно…
Действительно, вид открылся ужасающий. За ночь центральная часть пятна вспухла и, по всему видать, готовилась превратиться в громадную язву, словно от глубокого ожога кипящим маслом.
— Хозяин, — на пороге возник Илюшка. — Беда, однако. Ласточка помирай совсем.
Полежаев тяжело вздохнул.
— Ладно… Ты полежи покуда, Степан Савельич. Сейчас я разберусь, чего там стряслось, и вернёмся к разговору. Должно, тебя в Красноярск отправлять придётся, а не то в Новосибирск.
Приказчик скривился.
— Чего там… скажи ещё — в Санкт-Петербург…
В конюшне терпко пахло лошадиным потом, кожаной сбруей и навозом. Ласточка лежала в своём деннике на боку, трудно дыша, и смотрела на вошедших людей полными горя глазами. Открытый бок — тот, которым больное животное старательно поворачивалось кверху — выглядел, точно после ожога кипящим маслом. Полежаев и тунгус переглянулись.
— Ведь это от той штуковины беда-то, Илюшка. Гляди-ка — вот тут висел «сидор», куда Степан Савельич находку-то упрятал. Вот, аккурат напротив места, где он висел, и ожог.
Илюшка побледнел.
— Моя-твоя тогда тоже штучка руками хватай! Проклятие Огды!
Полежаев в испуге вскинул к лицу ладони, принялся разглядывать. Да нет… вроде ничего незаметно…
— Наверное, оно не вдруг действует, то проклятие-то. Коли едва коснулся, так и ничего. Степан Савельич же сколько часов, почитай, на горбе свой «сидор» тащил, покуда из завала выбрались. И Ласточка всю остатнюю дорогу. Ну вот и…
Лошадь тихо, жалобно застонала.
— Ладно… — Иван Иваныч тяжело вздохнул. — Придётся пристрелить нашу Ласточку. Чего зря мучить животину…
— Придётся, — раздался позади голос Охчена. — Твоя тоже, однако.
Купец обернулся.






