ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

В 110-летний юбилей Тунгусского феномена выкладываю давным-давно написанную книгу. Найдёныш Павел Комарницкий В 110-летний юбилей Тунгусского феномена выкладываю давным-давно написанную книгу. Павел Сергеевич Комарницкий Найдёныш В память о А и Б Стругацких и их замечательном творении «Малыш» Пролог Солнечный свет с трудом пробивался сквозь окошко, не мытое невесть сколько и вдобавок заклеенное крест-накрест широкими полосами газеты, посаженными на клейстер, побуревший от времени. Там, снаружи, солнце ликовало, щедро даря миру потоки золотых лучей. Но это там… на воле… Вот уже и апрель. Конец зиме. А войне ни конца, ни края не видно. — Пиииить… Иван Еремеев вздохнул, нашарил кружку, стоявшую у изголовья. Зачерпнув из бака стоялой, муторной на вкус воды, поднёс к губам бредящего. Вздрогнув, тот принялся жадно глотать. Худой, как скелет… Доходит товарищ, похоже. Оно и немудрено. Это вот ему, сержанту Еремееву, отчасти свезло… на какое-то время, да. Отсюда, из лагерного тифозного «блока», в рабочий барак возвращаются в виде исключения. А как правило, дорожка прямая в противотанковый ров, аккурат за «колючкой». — Ещё? — Нет… спасибо… Иван со стуком поставил на место пустую кружку. — Ты… кто? Еремеев хмыкнул. — Да примерно как и ты, браток. Никто. Номер вот… — он ткнул пальцем в нашитую на груди полоску ткани, на которой несмываемой чёрной краской был намалёван номер. — Не… так… Не номер… я… Кулик… Леонид Алексеевич… боец ополчения… ефрейтор Московской дивизии имени Ленина… Иван в

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Нет, конечно, с такого расстояния не видно даже ветряк на крыше… это надо на гору залезть… Вот ту сопку чёртову отсюда уже вполне должно быть видно, в просветы деревьев, если встать где-нибудь удачно… ха, да вот же она, вершинка!

Помедлив, Кулик извлёк из вещмешка зрительную трубку, свинченную с того, старого теодолита. А что? Лёгкая, и притом тридцать крат, вполне даже неплохая оптика… Только, разумеется, с рук ничего не увидишь, это надо какой-никакой штатив.

Кряхтя, учёный встал, вынул походный топорик. Срубив три палки, сделал зарубки возле одного конца, проверил, как входят части конструкции друг в друга. Сейчас… сейчас будет штатив… где тут у меня шпагат…

Когда Леонид Алексеевич закончил возню с самодельной треногой, солнце уже зашло. Припав к окуляру, геолог навёл трубу на вершинку чёртовой горушки…

Две фигурки стояли на вершине, одна побольше, другая значительно ниже. И длина их ног не оставляла сомнений — это никоим образом не представители вида хомо сапиенс.

Кулик даже не застонал, а зашипел, точно потревоженная гадюка. Издевательство над его здравым рассудком продолжалось, упорно и методично.

Учёный принялся решительно собираться. Ладно… хорошо… Ночи сейчас короткие, конечно, и ноги гудят от усталости… зато ночки светлые, белые, как в Ленинграде… и к утру он дойдёт.

…

— Ну вот…

Варвара улыбалась блаженнейшей из всх возможных улыбок — наверное, такие бывают лишь в раю. И сам Полежаев чувствовал то же самое. Удалось… всё удалось. Вся жизнь удалась, до донышка.

Он уже понял из беседы с дочерью, что живут Бяшины сородичи где-то невообразимо далеко, так далеко, что их солнышко не увидеть не то что невооружённым гразом, но и в хорошую трубу трудно. И что тем не менее перелёт отттуда почти совсем не занимает времени. Свет летит Бог знает сколько лет, а тут — раз! — и на месте. Как всё это устроено, Иван Иваныч понять и не пытался… да и не волновал его этот сугубо технический вопрос, если честно.

Удалось. Вся жизнь удалась. Вот и у детей, у всех уже свои чада, то есть его, Полежаева, внуки. И даже есть одна внучка с копытцами.

— Бяша-Огды, скажи, мне снова ждать, когда ты прилетишь? — подал голос Охчен. — Если скоро, я подожду, помирать не буду пока, да!

Бяшка облизывалась часто-часто, шевеля ушками.

— Я постараюсь. Я очень постараюсь… Это будет трудно, но я сделаю всё, чтобы вы все не умерли так скоро.

[16]

на заимке всё ещё в ходу дореволюционный календарь. [Прим. авт.]

Она перевела взгляд на отца.

— В клетку не полезу, — пошутил Иван Иваныч, угадав ход мыслей дочуры.

— В клетку?! — возмутилась звёздная богиня. — Да вы с мамой будете жить во дворце!

Варвара всё улыбалась и улыбалась, как блаженная, достигшая нирваны.

— Ты же сама сказала, Бяшенька — от жизни тоже устают… Но ты прилетай.