Отчего так, а, Степан Савельич?
— Ну… наверное, ударной волной пламя сбило сразу. Вот оно и не разгорелось.
— Раз до сей поры не разгорелось, так, должно быть, уже и не разгорится, — купчина вернул инструмент. — Значит, так… Ищем место для привала. Маленько отдохнём, перекусим и в путь. До заимки ещё топать да топать.
…
Небо на западе ещё сияло бледным золотом, но здесь, на земле, дневные краски помалу сменяла сумеречная серость. Ветер стих совершенно, в ветвях не подавала голоса ни одна птица. Вековая тайга погружалась в зыбкую, призрачную дрёму белой ночи.
Короткие бледные язычки пламени то и дело высовывались меж брёвен нодьи, словно дразнились. Костёр с открытым огнём путники разводить не стали — страшно отчего-то, так давило зрелище колоссальной плеши, окутанной сизым дымом. Костёр, как известно, ночью видно за двенадцать вёрст, а то и поболее.
— Кому ещё чаю? — Голуб покачал полуведёрный чайник, стоявший на нодье.
— Спасибо, хватит, — Полежаев покосился вбок, на груду дров, ещё вчера бывших вполне себе крепкой избушкой. Расчёт на ночлег в помещении полностью провалился — и лабаз, и жилая изба заимки оказались сметены ударной волной. Волею случая заимка оказалась как раз на границе плеши. Дальше, насколько доставал взор, расстилалось голое пространство, сплошь устеленное поваленными деревьями, ствол к стволу, и все вершины строго в одну сторону, точно спички в коробке.
— Как идти по такому вывалу… — приказчик допил свой чай, аккуратно стряхнул последние капли и упрятал кружку в «сидор». — Лошади ноги переломают.
— Нда… — купец потеребил бороду. — Вопрос, однако… Ну да ничего. Повал-то вишь какой аккуратный, лесорубы так не уложат. Вот ежели б в беспорядке, вроде как при буре, тогда да…
— Его верно говори, хозяин, — встрял Илюшка. — Не пройти лошадь, ноги ломай совсем. Надо самим идти, однако.
— Хы… — Полежаев покрутил головой. — Ну, может, так оно и придётся… Полторы версты в час одолеем по такому бурелому, как полагаешь, Степан Савельич?
— Да за первый час-то одолеть можно. А вот целый день если идти…
— Вана Ваныч! Смотри, смотри! Тама!
Молчаливый Охчен, отошедший в сторону по малой нужде, вскочил на поваленный ствол лиственницы и тыкал рукой куда-то в сторону плеши. Весь вид его выражал крайнее возбуждение, что для всегда невозмутимого тунгуса было в общем-то весьма необычно.
— Что там?! — все повскакали с мест. — Ох ты… — купец вновь осенил себя крестным знамением.
Далеко на севере, где-то возле горизонта, мерцал огонёк. Цвет его менялся — фиолетовый, голубой… а теперь зелёный… а вот уже жёлтый… оранжевый… красный… а вот уже пошло в обратном порядке…
— Степан, биноклю!
Однако ссыльный уже и без команды торопливо извлекал прибор. Припав к окулярам, покрутил настройку резкости.






