Дмитрий узнал, что Татьянин — единственный художник в районе — каждый год перед революционными праздниками дерет с учреждений огромные суммы за плакаты, портреты вождей и конструкции, так называл он крашеные переплеты из брусков и фанеры, с вырезанными или написанными на дереве соответствующими дню лозунгами. До революции Татьянин подрабатывал в церквах, рисуя лики святителей.
— Вы вот на защите, так сказать, стояли. Были красноармейцем, — философствовал Ермолаев. — Различаете вы старое от нового? К услугам все что угодно от вина до конфет, а в карманах у людей по разному. — И Ермолаев разводил в недоумении руками.
— У нас восстановительный период. Мы крепкими шагами идем к социализму, — ответил Дмитрий. — Придет время.
— Дождетесь? — ухмыльнулся Ермолаев.
В разговор вмешался Иннокентий Фомич.
— Я давно думаю… — Ну для чего была сделана вся эта встряска?
— Довольно, — оборвал Хрисанф Игнатьевич, уставившись на учителей круглыми глазами, точно у филина. И непонятно было — не то он смеется, не то серьезен.
Дмитрия покоробило, но он промолчал.
В этот же день Татьянин выбрал с Зайцевым пьесу и оповестил членов драмкружка о предстоящей репетиции.
На другой день в коридоре Дмитрия остановил ученик шестой группы «Б», Кондаков. Он запыхавшись, негодуя, забросал словами учителя.
— Дмитрий Васильевич!.. Нас не хотят… На сцену берут только из группы «А». Раз те ребята развитее, так наши и не годятся? Мы тоже хотим работать в драмкружке, Дмитрий Васильевич.
— Объясни потолковее, передохни, — остановил Кондакова Дмитрий.
— Мы, Дмитрий Васильевич, хотим также подготовить к десятой годовщине пьесу.
— Кто мы?
— Наша группа, седьмая «Б», ну и пятая.
— Так в чем же дело? Разве в драмкружок не принимают всех, кто может играть на сцене? — спросил Дмитрий.
Кондаков безнадежно махнул рукой.
— Нет, не принимают. Я второй год состою. Ни одной роли не дали. Как начну, смеются. Выговор у меня плохой. Вот только заставляют декорации таскать.
— Так что же ты от меня хочешь?
— Давайте поставим с вами, Дмитрий Васильевич, — возбужденно предложил Кондаков, горя нетерпением побывать на сцене.
— А верно, — подумал Дмитрий. — Ведь безобразие…
— Ладно, я поговорю с заведующим, — согласился Дмитрий.
Когда же он сообщил Хрисанфу Игнатьевичу о желании поставить еще пьесу, заведующий с удивлением посмотрел на Дмитрия.
— Разве программа мала будет? Евгений Иванович готовит пьесу. Викентий Фомич несколько стихотворений, а Герман Тарасович номера пения. Что еще надо?
— Группа учащихся, еще никогда не игравших на сцене, хочет испытать свои силы, — ответил Дмитрий.
— Кто? — резко спросил Парыгин.
— Из шестой «Б», Кондаков.
— Отстаньте вы со своим Кондаковым. Ему надо еще учиться, а не валять на сцене дурака.






