ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Учитель Николай Тощаков Учитель ГЛАВА I 1 Дмитрий радостно говорил о новой деревне, о том, как неузнаваемы стали эти с детства знакомые пространства. Но Серафиму по прежнему пугала неуживчивость деревенских жителей, драки по праздникам, грязь. И казалась непонятной эта погоня за нарядом, вечное стремление вырядиться на гулянье безвкусно и неряшливо, но какой угодно ценой, хотя бы ценой голода. Дмитрий много работал на сенокосе, бродил в лесах, но всюду не покидала его одна мысль — куда назначит осенью Губоно. Ему хотелось настоящей работы. Он любил свое дело. Он считал его ответственным и важным. — Мне кажется, — говорил он жене, — что я еще не жил. Вот теперь начинается настоящее. Ты счастлива? Серафима поцеловала его. — Я много думаю о том, как сложится наша личная жизнь. — Стоит ли об этом думать? — ответил Дмитрий. — Важно крепко с задором работать, так, чтобы кругом радовались, глядя на тебя. В конце августа пришла бумажка о том, что Дмитрий назначен преподавателем второй ступени в фабричном поселке. Лет пятнадцать тому назад на бумажную фабрику, отстоящую от его деревни верстах в сорока, Дмитрий, тогда ученик городского училища, ездил с экскурсией. — Там была такая скученность, грязь, духота! — говорил он Серафиме. До начала занятий оставалось дней десять. В школе шел ремонт, и занятия затягивались. Дмитрий видел только заведующего школой — Хрисанфа Игнатьевича Парыгина, остальные учителя проводили лето где-то вне фабричного поселка. Высокий, статный, с рыжими реденьким

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Викентий Фомич, работавший по литературе, пустился в такие длинные и путанные объяснения об историческом и психологическом развитии русской литературы, что Дмитрий пришел в ужас, как преподает этот педагог, и какие знания от его бесед выносят ученики. Говорил Викентий Фомич, извиваясь, выделывая руками замысловатые круги и кривые. Любимыми и частыми словами его были: знаете ли, видите ли, понимаете ли, так и лились весенним дождичком эти словечки. После беседы с Зайцевым Дмитрий вынес убеждение, что если Бирюков, да и он сам слабы в педагогике, то все же могут стариков кое-чему научить. Как-то он сказал об этом Ивану Степановичу. Но парень только чертыхался и, наконец, в упор отрезал Дмитрию:

— А почем я знаю, кто ты такой? Тоже может быть будешь вертеть хвостом, как и все, перед Парыгиным.

— Будет, дурной, — не обидевшись на грубые слова Бирюкова, ответил Дмитрий. — Я чай деревенский парень, — добавил он смеясь.

— Знаю деревню — проворчал Бирюков.

— Я хочу предложить организовать методический кружок, в котором и будем совместно учиться работать. Довольно выслушивать наскоки Парыгина — сказал на это Дмитрий.

«Я после завода только два года учился в совпартшколе. Много не знаю. Но в пределах школы я работать могу» — заговорил про себя Бирюков. Повидимому, он много думал за эти дни.

— Давай, создадим инициативную группу? — предложил Дмитрий.

— Что ж, ладно. Может что и выйдет — согласился тот.

Когда Дмитрий сказал в учительской о необходимости создания методического кружка, учителя по разному откликнулись на это. Иннокентий Фомич высказал недоумение по поводу расхождения методики естествоведения и русского языка и отказался за неимением времени.

— У меня тридцать часов в неделю, — отдохнуть некогда будет — закончил он.

Татьянин хихикнул. Ермолаев басовито пропел:

— Химия, химия, сугубая химия. — И добавил: — винегрет получится.

Синицын нервно вскочил со стула, глянул на учителей загнанными усталыми глазами и, как бы защищаясь, выкрикнул:

— Надо изучить современного ребенка. Нельзя подходить к новому школьнику со старыми приемами. Хрисанф Игнатьевич, — обратился он к заведующему, — вы извините меня, но ваш метод работы запугивает ученика, убивает инициативу. Мы должны изучить ребенка с тем, чтобы дать ему полнейшую возможность сделаться работником труда и науки, — выпалил скороговоркой Василий Алексеевич и сел на место подавленный, вялый, разбитый.

Хрисанф Игнатьевич распушился. Он глубоко со свистом втянул в себя воздух и полупрезрительно, с чувством собственного достоинства ответил Синицыну, обращаясь в его лице ко всем учителям:

— Я никогда не был против нововведений. Было бы это всем известно. Жизнь школы идет нормально. Ломать ее я не позволю.