— А как вам наши порядочки понравились? — спросил Ермолаев.
— Школа, как школа, — увильнул от вопроса Дмитрий. — Подготовка еще плохая, от прошлых годов разрухи. Ну, а теперь — налаживается.
— Вот именно, — масляно улыбаясь, подтвердил Ермолаев. — Нельзя все сразу. Тише едешь — дальше будешь.
— Возьмем Синицына Васю — географа — работает с прошлого года. Сгорел в один год. Занятия с отстающими, общественная работа в деревне, в красных уголках на фабрике, спектакли… Ну и сгорел.
Дмитрий насторожился.
— Наш папаша — Хрисанф Игнатьевич знает дело. Раз парню охота себя показать — пожалуйста. Даст ему одну нагрузочку, другую. На родительском собрании или школьном совете Васе Синицыну похвальное слово. Вася старается, общественная работа школы лезет в высь: все довольны.
Ермолаев хмелел. Жена незаметно спрятала графинчик в буфет. Ермолаев запротестовал.
— Э, милая. Выпивахом, но не беззаконовахом. — И заставил жену налить еще по стопке.
Дмитрий молчал. Ермолаев крыл учителей, фабричных работников, общественников. Ругнул за крутой нрав Хрисанфа Игнатьевича, назвал подхалимом Евгения Ивановича, окрестил трусами и слюнтяями братьев Зайцевых, бросил скабрезность по адресу Луизы Карловны, причислил Розу Исаевну и Раису Павловну к шпионам Парыгина, и в заключение обозвал болваном Синицына.
— А теперь, женушка спать, спать! — потянулся Ермолаев и попрощался с Дмитрием.
4
Вечерами, по субботам учителя собирались в красном уголке при школе первой ступени. Дмитрий звал Серафиму, но она отказывалась: у нее не было хороших чулок. Дмитрий угрюмый пошел один. Эти субботы Ермолаев охарактеризовал так:
— Пирожные, танцы, лото и пиво.
В тесной комнате были почти все просвещенцы поселка. Дмитрий сел рядом с Синицыным. Начинался вечер обыкновенно чаепитием. Бойкая Любовь Ивановна разнесла по стакану чая и угощала специально заказанным в городе пирожным. Дмитрия поразил тот азарт, с которым все набрасывались на еду.
— Так всегда. Точно никогда не ели, — шепнул Синицын Дмитрию.
После чая начались игры. Человек десять засели за лото. Играли в шахматы и шашки. Иные уткнулись в газеты. Охотники плясать шли в зал. Загремел рояль и скоро понеслись пары танцующих.
Синицын маленький, тонкий, со старческим сухоньким лицом, придвинулся к Дмитрию.
— Ермолаев, хотя и сплетник и пьяница, — сосредоточенно говорил Синицын, — но умный парень, хитрец. В том, что я устал не велика беда.
— В чем же дело?
— В другом.
И, вдруг воодушевившись, заговорил быстро, напористо, как говорят о наболевшем, обдуманном до конца.
— Все молодое, сильное идет на производство. На фабрике творится новая жизнь. И странно на смену, на школу слишком мало обращают внимания. В школе едва заметен приток молодых, свежих сил.






