ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Действие происходит в 90-е годы. Тридцатитрёхлетняя журналистка из Екатеринбурга отправляется «завоёвывать мир» в Амстердам. Кража денег и документов на вокзале в Праге меняет все планы, а заодно и всю её жизнь. Одиссея Ирина Беспалова Действие происходит в 90-е годы. Тридцатитрёхлетняя журналистка из Екатеринбурга отправляется «завоёвывать мир» в Амстердам. Кража денег и документов на вокзале в Праге меняет все планы, а заодно и всю её жизнь. О АВТОРЕ Ирина Беспалова – журналист и писатель. Родилась в Челябинске, окончила факультет журналистики Уральского государственного университета. Работала в журнале «Уральский следопыт», вела школу общения в творческом объединении «Телефакс», занимала должность пресс-секретаря Уральской ассоциации клубов ЮНЕСКО (Екатеринбург), затем – пресс-секретаря губернатора области. Живет в Праге с 1997 года. До пандемии занималась галеристикой. Пишет повести и романы. Электронное издательство Пражские витражи – все цвета творчества Прага, 12.1.2025 ПРЕДИСЛОВИЕ Проза Ирины Беспаловой такова, что читатель, попадая в её мир, автоматически начинает идентифицировать автора и её героиню. Кто-то с интересом включается в эту «реальную» жизнь, а кто-то готов обвинить автора в графоманстве: мол, «что вижу – то пою». Такие истории из жизни можно рассказывать на кухне, за бутылкой вина или водки, и тогда, действительно, весело, забавно. Даже стороннему читателю понятно, что перед ним – реальная жизнь, а уж живущему в Праге – и подавно: места, случаи, имена и

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Там учителя говорили «ложить» вместо «класть» и «пОртфель» вместо «портфЕль», я была в ужасе. Мама успокаивала меня, что у моей дочери после полуторагодовалого проживания в Чехии русский язык тоже не блещет, и что для девочки, по сути, русский язык не самое главное в жизни.

Так хирела наша семейка.

Третьего сентября у Наташи был день рождения, ей исполнилось четырнадцать лет, и пришло четырнадцать её друзей. Даже у меня не бывало больше двенадцати. Пока они пожирали все мамины запасы на зиму, я смотрела на них. Беленький Степа показался мне тем самым человеком, кто прятал от меня Наташу три дня. Я его люто невзлюбила. Оказалось, напрасно. Опасность подстерегала совершенно с иной стороны.

Я уже заикалась про Оксану, подружку Наташи. Девочку из многодетной неполной семьи. Эта Всемирная Конференция по культуре Урала и Сибири (прибавилось) неумолимо приближалась. Все местные газеты раз в неделю давали мой (Борисихина) отчет о её подготовке. Нам также приходилось отчитываться по местному телевидению. Не могу не вспомнить в то время самую симпатичную зав.отдела культуры из «Вечернего Екатеринбурга» Екатерину Шакшину, она была отличный редактор. Всех других вспоминаю с омерзением. Особенно телевизионщиков. Юрий Сергеевич там особенно распускал хвост. Он и перед камерой умудрялся накручивать свой вихор, а я ему за камерой рожи корчила, мол, всё в порядке, выглядите молодцом.

То ли дело Юрий Васильевич Липатников, другой мой учитель, зав.отдела науки и техники журнала «Уральский следопыт» до самой смерти, которого убили как раз в тот момент, когда я пилила с Шульцем на «Фольксвагене» через Татры! Однажды он тоже выступал по TV и я была с ним. Когда режиссер крикнул ему из своей будки по микрофону на всю студию – не мог бы он снять свой пиджак – он распахнул его две полы, обнажив полуистлевшую от ветхости подкладку, и громовым голосом поинтересовался:

– А чем Вам не нравится мой пиджак?!

Юрий Липатников был революционер. Но он очень любил моё творчество. Он называл его «плетением кружев». Он говорил, что оно белоснежно. То есть он был в душе поэт. А Борисихина называл демагогом. Говорил, что испортит мой слог. За все семь лет работы в «Следопыте» я так и не смогла их помирить. Меня и взял-то Станислав Мешавкин на работу только потому, что Борисихин в полярную экспедицию газеты «Советская Россия» на год ушел, а Липатников, читая его еженедельные репортажи, ругался: «лжец, прохвост, авантюрист, предатель». Но стоило Борисихину вернуться и пополоскать мне мозги два месяца, как я готова была за него глотку перегрызть любому, даже Липатникову. Липатников стал более сдержан на язык, хотя от этого его язык не потерял ядовитости, поговаривали, будто дело вовсе не в идейном разногласии, а в женщине.