Там учителя говорили «ложить» вместо «класть» и «пОртфель» вместо «портфЕль», я была в ужасе. Мама успокаивала меня, что у моей дочери после полуторагодовалого проживания в Чехии русский язык тоже не блещет, и что для девочки, по сути, русский язык не самое главное в жизни.
Так хирела наша семейка.
Третьего сентября у Наташи был день рождения, ей исполнилось четырнадцать лет, и пришло четырнадцать её друзей. Даже у меня не бывало больше двенадцати. Пока они пожирали все мамины запасы на зиму, я смотрела на них. Беленький Степа показался мне тем самым человеком, кто прятал от меня Наташу три дня. Я его люто невзлюбила. Оказалось, напрасно. Опасность подстерегала совершенно с иной стороны.
Я уже заикалась про Оксану, подружку Наташи. Девочку из многодетной неполной семьи. Эта Всемирная Конференция по культуре Урала и Сибири (прибавилось) неумолимо приближалась. Все местные газеты раз в неделю давали мой (Борисихина) отчет о её подготовке. Нам также приходилось отчитываться по местному телевидению. Не могу не вспомнить в то время самую симпатичную зав.отдела культуры из «Вечернего Екатеринбурга» Екатерину Шакшину, она была отличный редактор. Всех других вспоминаю с омерзением. Особенно телевизионщиков. Юрий Сергеевич там особенно распускал хвост. Он и перед камерой умудрялся накручивать свой вихор, а я ему за камерой рожи корчила, мол, всё в порядке, выглядите молодцом.
То ли дело Юрий Васильевич Липатников, другой мой учитель, зав.отдела науки и техники журнала «Уральский следопыт» до самой смерти, которого убили как раз в тот момент, когда я пилила с Шульцем на «Фольксвагене» через Татры! Однажды он тоже выступал по TV и я была с ним. Когда режиссер крикнул ему из своей будки по микрофону на всю студию – не мог бы он снять свой пиджак – он распахнул его две полы, обнажив полуистлевшую от ветхости подкладку, и громовым голосом поинтересовался:
– А чем Вам не нравится мой пиджак?!
Юрий Липатников был революционер. Но он очень любил моё творчество. Он называл его «плетением кружев». Он говорил, что оно белоснежно. То есть он был в душе поэт. А Борисихина называл демагогом. Говорил, что испортит мой слог. За все семь лет работы в «Следопыте» я так и не смогла их помирить. Меня и взял-то Станислав Мешавкин на работу только потому, что Борисихин в полярную экспедицию газеты «Советская Россия» на год ушел, а Липатников, читая его еженедельные репортажи, ругался: «лжец, прохвост, авантюрист, предатель». Но стоило Борисихину вернуться и пополоскать мне мозги два месяца, как я готова была за него глотку перегрызть любому, даже Липатникову. Липатников стал более сдержан на язык, хотя от этого его язык не потерял ядовитости, поговаривали, будто дело вовсе не в идейном разногласии, а в женщине.






