Беден был рынок, а все же набил своими скромными дарами фургончик. Машина покатила, сигналя, оповещая город, что вот вам, загулял приезжий купец, денег ему некуда девать.
Удальцов сел в кабину. Он не знал, куда ехать, название улицы, переулочка не упомнил. Но тут было все в открытую, все приметным. За собор если повернуть, за сквер если заехать, а вот и тот переулочек, где стоял самый пригожий на вид дом. Потому и постучал в дверь этого дома, что тот окликнул его своей пригожестью, своим зазывом — в тишину, устроенность, беспечальность. Не тут-то было! Никакой в доме не было тишины. Тревога там обосновалась. Но — вшагнул. Впрочем, не его это была тревога. Его тревога — вот она была тревогой. А тут, ну, что тут? Вдова молодая тут жила, богатая по местным меркам, — вот и ответ. Раз молодая да богатая, вокруг осами женихи, как вокруг цветочной клумбы. Не этот, раскосоликий, в мелких до срока морщинках, управитель у вдовы, так кто-то другой. Не велика проблема, житейская история. А что в перепуге бабушка, и это можно понять. Все бабушки на свете хотят прекрасного, особенного счастья для своих распрекрасных внучек.
9.
На рынке он скупал все, не торгуясь, пижонил, расплачиваясь, забывая сдачу взять. Жаль, конечно, что так себя вел. Рынок свой обиход имеет, свои правила. И свою всякому покупщику оценку дает. Тот покупает, приглядев товар, но его тоже приглядывают, приценивают. На рынке его поняли, если бы он был пьян. Пьяный человек дурит, бахвалится. Но он не был пьян. Он всего один стакашек принял от кавказцев. Может, и задурил напиток, не исключено — с Кавказких гор жидкость. Но нет, он не был пьян, этот купец размашливый, этот русский, уж тут без ошибки, человек. И рынок был российский, хоть и зырянский отчасти. Да и зыряне были русской примеси, смесью с помесью были российской. Его не поняли на рынке. А он бы и сам, спроси его, себя бы там, в рывке этом, не сумел бы объяснить. Зачудил? С чего бы? Может, вольную радость ощутил, избавив спину от изморози страха? Допустим. Но тут и еще что-то было, затаивалось.
Прикатили. Покрутил он звонок, вышла Ядвига Казимировна и только чуть брови вскинула, не давая себе выказать изумление.
Перед этой польской старухой нельзя было пижонить, глупо было себя вести глупо. Того и гляди, промолвит свое словцо оценочное: «глупистика». Умна была, зорка.
Он ей сразу, еще на крыльце и шепнул:
— Ваша Данута свою версию придумала. Не жильца, мол, впустили в дом, а дальнего родственника. Ваш дом, мол, не из тех, где комнаты сдают постояльцам. Правда, верно?
— Правда. А что за родственник, с русской или польской стороны?
— С русской.
— А ведете себя, как подгулявший шляхтич. Пир вдруг решили закатить. Шляхетский размах. Или денег уж очень много, пан путеец?
— Деньги — трава, — сказал Удальцов.






