ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Предлагаю читателям свой новый современный роман. Именно так, современный. А я за всю свою долгую писательскую жизнь только о современности и писал. Даже и не знаю, почему, но вот получилось, что и роман «Землетрясение», и роман «Змеелов», как и другие мои романы, повести и рассказы, я писал всегда о проживаемых страной днях. Это нелегко, когда материал еще не уложился во времени, когда криком кричат проблемы жизни. Но вот — писал в этом «крике». Роман «РИСК» — получился в трех частях. Тут и Москва и глухие даже ныне края Западного Урала. Но все о нашей нынешней жизни — в обстоятельствах и приметах. И вот, сложился роман, и я представляю его книгой на суд читателей. Лазарь Карелин Август 2000 года Москва

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

А что еще он мог сказать? Он был перед старухой открыт, читался ею. Она, может, и догадалась уже, что с ним происходит, что в панике он, что сбежал в эту глухомань, что… Как прознать, про что думает старая женщина, разглядывая тебя? Ее опыт души велик, ее зрение слабеющее пронзительно. Да и сам бы он, допроси он себя, когда вот тащил в чужой дом какие-то куски мяса, коробки с бутылками, какие-то мешки с урюком, — он бы, спроси себя сам, понять себя не смог бы. Так, взбрело в голову. Но «так» — ничего не случается. На всякое «так» находится исподволь объяснение. Что — так-то?

— Пойду, позвоню Дануте, — сказала Ядвига Казимировна. — Покличу. Не для меня, разумею, для нее стараетесь? — И ушла, вынеся вердикт.

Ах вот что, это он взвился, чтобы женщине молодой и пригожей понравиться? Так вот в чем «так»? А что, эта Данута, хозяйка лесопильного завода и смотрительница трогательного музея Пушкина, ее прапрадедом тут учрежденного, эта скромного окраса женщина, но столь вдруг схожая с красавицей Натали, — стало быть, она и подвигла его на в общем-то смешную затею? Что за пирование вдруг? С какой стати? А потому что женщина…

Кавказцы-братцы уже принялись за дело. В садике при доме расположились, стали там разводить костер. Им помогала соболинобровая, опоясавшись полотенцем. Уже на столе в садике разлеглись все рыночные дары, уже запахло терпким зеленым луком, молодым тут, остро-терпким, едва вынырнувшим из трудной земли. И река рядом была, там, в конце пологого спуска. Река в извиве, неширокая, сине-темная. И позади тайга стеной вставала, близко выходя к городу. Небеса нынче выдались прозрачные, с малыми, как паруса, тучками. Трава на пологом спуске была молода, дышала слышно своей молодостью. В конце участка примостилась из толстых бревен банька, такая совсем, как на сцене Большого театра, в «Хованщине». Но там было хмуро, там было страшно. Там неистовство жило — на сцене театра. А тут было все по сердцу, все родным, уютным, радостным. Угадывалась Родина, читалась. А знал ли он ее, свою Родину? Русский человек, что он знал о России? О курортной — да. А об этой, какая встала в глазах, об этой, что за порогами, — не знал, не ведал.

Москва — не Россия, хотя и Россия. Его мир, в котором обретался, был лишь отчасти российским. А то и совсем не российским. Не знал, зная, не умел понять, ощутить, живя по «картинке» на телеке, в картинке той себя определяя. Так сказать, ориентируясь на местности, но — экранной. Да, а реальная жизнь заносила его в чужедальщину. И на долгие сроки порой. Там, в Африке, служа какой-то высокой политике, по сути интригам, он делал свое дело, клал якобы рельсы, торил какие-то пути, охранял — это главное — покой посольских, жил и вольготно, и сытно, и, конечно, не своей природной жизнью. Был в командировке от России.