Никто из тех, кто прибывал на зов праздника, который разгорался в будний день, — в этом садике старинного дома, богатого в городе дома с прошлым славным, да и с нынешней прочностью. Это был дом Анны Сергеевны Чуклиновой, хозяйки самого большого в городе лесопильного завода. Это был дом Ядвиги Казимировны Залесской, шляхетского рода дамы, но тут, вот здесь, в российской глухомани родившейся. Да, тут, но Польшу свою здесь сберегшую. Как и ее предки, как тот же пан Владислав, построивший храм в этом городе в былые времена. Польша тут жила на русской земле. Три передела Польши сюда вышвыривали, здесь оставляя до конца дней своих, польских противоборцев, свободолюбцев, знать шляхетскую. Студентами прибывали за пороги, месяцами добирались под конвоем. Обосновывались, имея при себе Библию, распятие, крестик на шее. И, может быть, еще шляхетский кафтан, изодранный, пышный. И начинали, начинали, себя храня. Тут жили и казаки, с Дона казаки, те самые, что были конвоем. И еще те, кто сюда и иных знатных ссыльных сопровождал, и из царских фамилий, как твердят легенды. И тут жили местные люди, русские из охотников, зыряне из рыбаков. Все они еще лес валили, все они еще и золото мыли. Иной раз кто-то да и находил жилу. Но скрытно, таясь, не бахвалясь, золото намывали. Страшились, что налетят на золотишко пришлые, сомнут город. Оберегали свой городок, боясь пришельцев, не ожидая — правы были! — ничего хорошего от пришлых. Жили сами по себе, спасаясь за порогами, за непроходливыми в верховьях речками, за непроходливыми, почти таежными тропами. Даже в лагерные времена, когда неподалеку учреждались лагпункты и рейды, где гибли люди тысячами, даже в те страшные времена сюда лагеря свою колючую проволоку не простирали. Трудно было с дорогами, сплав молевой был почти невозможен. А тогда — зачем сюда гнать людей с их подневолиной?
Пришел местный священник. Он был не стар, был худ, был попом с глазами истовыми, а ряса у него была из старины, латаная. Нестерова художника поп. Тот самый, что взором пронзает осудливым, если человек ему не нравится, не ясен.
Этот священник, отец Григорий, осмотрелся, воззрился на Удальцова, надолго в глазах удержал, во взыскующих. Вроде как принял, благословил. Подошел к Дануте, крестиком осенил, погладил, едва коснувшись, по плечу. Он был другом семьи, он тут явно частым был гостем. И он Дануту оберегал, обязан был оберегать.
Уже чудо-ароматы пошли струиться по саду. Что может быть ароматнее прижаренной баранины, да еще дымка березовых полешек, да еще лука, да еще откуда-то из неведомости сладкого зазыва урюка? И речка вплетала свой аромат в этот общий дух, издали наносила свое свежее дыхание. И тайга присылала в ветре свой выдох-вздох, загадочный этот таежный настой, на смоле, меду, загадочных корешках.






