Прибывали гости. Не гости, а друзья. Это был народ все избранный. Две похожие полустарушки, когда их представили Удальцову, вернее, его представила Данута им, как оказалось, были в городе библиотекаршами, книгочеями, но заодно и учительницами русской литературы. Они одинаковыми были бедной одеждой, но разными убеждениями, о чем сразу же и сказали. Одна — ее звали Машенькой, хотя было ей под шестьдесят, — не принимала ничего из происходящего в стране ныне, другая, — ее звали Леночкой, и тоже было ей к шестидесяти, староликой уже была, — та, напротив, стояла за все новое в стране, за демократию, хотя, конечно, нуждающуюся в поправках. Сразу и завели с Удальцовым про все наиважнейшее беседу.
— Вы из Москвы? — спросила Машенька. — Ох уж эта Москва, вертеп многолюдный. Но вы, надеюсь, раз вы, как могу заключить… — Не стала досказывать свои заключения. Все было ясно-понятно ей про этого удальца. Но все же, хоть внешне он был «парой» для их Дануточки, а все же еще надо его и как следует проэкзаменовать.
А вот Леночка его приняла сразу. Возликовала. Он ей понравился. Она, о, она знала толк в красавцах-мужчинах. Этот был таким самым, кто когда-то, некогда, ну, давным уже давно, а вскружил ей голову. Обманул, конечно. Но она его простила, ставя его высоко, а себя низко.
— Чем же вы там занимаетесь, в своей Москве? — спросила Леночка. — Ядвига Казимировна сказала, что вы — путеец. Великолепная профессия. Что может быть прекраснее, чем торить дороги! Но только сберегите наш город, умоляю. Железную дорогу сюда вести надо, это неизбежность, но надо так как-то все обдумать, чтобы в наш город не нахлынул пришлый люд. Вы все хорошенько обдумайте, Вадим. Вы теперь наш. Вы с нами. Пророчествую.
Все все знали, все все поняли. Господи, как хорошо ему было на душе. И Данута стояла рядом, насупленная, милоликая. И небо светилось тучками. А река в близкой дали синевой осеняла.
— К столу, к столу! — позвала Ядвига Казимировна. — Эй, кто поднесет нам шампанского!? — Помолодела старая полячка, распрямилась и похорошела, проглянуло в ней былое ее. — Эй, кто там!
Кинулись братья Ашот и Левон. Отворили бутылки, на поднос выставили бокалы, поднесли запенившееся.
Еще доходил шашлык, ширя ноздри. Еще пар плыл над казаном с пловом, пар, а не запах. Плов еще не достиг своего дивного запаха. Но вот шампанское, как велось в старину, — его уже можно было пригубить.
И зазвенели бокалы, оповещающи. О чем? Не праздник какой-то календарный тут отмечали. Будничный был день. А что отмечали? А вот надежду. Она тут копилась, набирала свой напор. Данута их завдовствовала — вот беда. И опасный вокруг нее хоровод закружился, кому неясно. А тут явился добрый молодец. Вдруг. Как с неба.






