Устрашиться перемен судьбы. Впасть в обычное, житейское, на опыте настоянное благоразумие.
Но старая Ядвига окликнула, позвала в жильцы. В дом, где не сдают комнат внаем. Но Данута, прознав решение бабушки, свою легенду сочинила сразу же, что, де, родственник он дальний семье. Верно, так точней, так правдивей. Но это уже не их сюжет, это уже ЕГО сюжет.
И вот он, Вадим Иванович Удальцов, водочно-винный миллионер долларовый, один из первых на Москве бизнесменов удачи, торчит посреди этого садика на краю света, России, за порогами этими, торчит чуть ли не в роли жениха Дануты, какой-то вот Дануты, хозяйки местной лесопильни, вдовы уже, но прелестной, но такой самой — из юности, из мечтаний. И пахнет шашлыком дивно, рекой дурманно, пахнет Судьбой, если уж правду говорить. В опасность вбредаешь, парень!
Да, вот оно, опасное-то — вот и прибыло, с шумом, гамом. Вломилось.
Ворота в сад, к которым подкатил с рынка грузовик, еще не были затворены. Замкнуто на севере празднуют, если уж празднуют. Семейно. Но тут за дело взялись люди иного устава, кавказцы суетились, открытой повадки люди, если у них случился пир. И ворота не были затворены. Входи, кто хочет. Гляди, кому интересно. Можно и побахвалиться перед соседями, прохожими. Так все тут началось, этот внезапный пир в северном городке, но на кавказский манер. Или, может, на московский?
Ворота были отворены. И вот, в раствор ворот, как будто по замыслу некоего режиссера, как будто действие шло на сцене, а не в жизни, вступили шумно и бесцеремонно, нагло, разбойно, развязно, с возгласами, вскриками все те же, что пировали в «отеле», что явились в Дом Пушкина. Впереди их вожак — этот поперек себя шире в нелепой в шнурах кожанке, в нелепых ковбойских сапогах с раструбами. Еще какой-то дядя примкнул к этой пятерке. Если не знать, что за времена настали, то был этот дядя наверняка местным секретарем райкома. При галстуке лопатой. Дряблоликий и важный. Он-то помалкивал, но поглядывал строго, наперед осудительно.
— Так! — молвил-выдохнул Долгих, крутанув квадратно-сильное тело на высоких каблуках. — Пир со значением, смотрю! Свой интерес имеешь, москвич! Так, так… Троюродные — они и свадьбу сыграть могут. А, городничий, могут?
— Вполне, — важно наклонил голову галстучный. — Если документы на руках, так отчего же.
— Документы у этого наверняка надежные, — сказал Долгих. — Из Москвы намылился. Как же, хозяйка агромадного лесопильного завода. И хороша, и денежная. Прослышала Москва. Да только не выйдет у тебя, Москва, ничего. Не тот случай. Зря потратился.
Спутники Долгих уже были возле Ашота и Левона, уже пытались схватить шампуры, над которыми еще пламя вилось.
— Рано! — загородил шампуры Ашот.
— Нельзя! — загородил Левон.
У братьев пылали глаза, как язычки пламени над шампурами.






