На пороге, у ворот, Клавдия, продавщица чудодейственных корешков, красавица, жаль, с щербатым ртом, придвинулась к Удальцову, жарко попросила:
— Можно, чтобы мне золотой зуб вставили? — Она поделилась тайной, в шепот уйдя: — Золотишко у меня есть.
— Нельзя! Немодно! Я еще тебя в столицу увезу, чтобы показать, что за красавицы живут во глубине России.
— В Пермь не поеду. Там химией пахнет.
— Про Москву говорю!
— А мужа куда? А заимку с кем? Нет и нет! А там, в Москве-то, че делать? Там бесы! — Она отмахнулась от него, забывчиво улыбнулась.
Соболиные ее брови взметнулись. Она кинулась от этого пришлого соблазнителя за ворота, метнулась сильным телом. Из тайги пришла, в тайге исчезнет. Вон какие там, в тайге, красавицы обитают.
Удальцов, доставая бумажник, подошел, чтобы расплатиться с кавказцами. Извлек несколько бумажек, распялил. — За урюк, за работу. Не жмитесь, я при деньгах.
— Мы поняли, — сказал Ашот. — Вы — кто? Из органов? — Он осторожно спросил, оглянувшись. — Только зачем себя сразу выдал? Этот… — Он примолк. — Этот…
— Я не из органов, — сказал Удальцов. — Какие нынче органы. По своим делам, по родственным тут очутился. Ты, Ашот, почему нахмурился?
— Не знаю, говорить или нет.
— Другом стал, надо предупредить, — сказал Левон. — Но только вы нас не выдавайте, если что. Убьет, чикнет ножичком — и все.
— Кто ж это чикнет? Ваш земляк, тихарь этот?
— Может. Мы для него пыль, но мы его узнали. Он… — Ашот замолк, так наморщив лоб под кепкой, будто там плуг лемехом прошелся. — Он, этот Октай, он в Баку армян резал. В Сумгаите резал. Он из стаи черных волков. Хуже никого нет. Почему здесь очутился? Что ему нужно? Беда пришла в этот город.
— Только вы нас не выдавайте, — помолил Левон. — Мы на первом пароходике отсюда уйдем. Какой урюк, какая торговля!?..
Братья, стоя в пролете ворот, чинно поклонились Удальцову, разом повернулись, чтобы уйти. Он нагнал их, приобнял за сохлые плечи, засовывая им в карманы сотенные свои.
— Берите, берите, купцы. Дорога сюда была трудной, вместе плыли. Ладно, учту, что волк. Спасибо, что предупредили.
Он постоял в воротах, провожая сутуловатых приятелей из далекого — непредставимо далекого! — Карабаха. Добрались вот до Трехреченска со своим урюком, за пороги России проникли. Но они с миром, с урюком. А этот, Октай этот, а он зачем здесь?
Разошлись гости. Попрощались с ним, понимая, что он-то тут останется. Кем он тут останется? Родственником дальним-предальним? Как-то не верилось, нет, не поверилось ни староватым этим учительницам, ни мудроведу священнику, ни сохло-светской стоматологичке. Она и осмелилась намекнуть:
— Счастлив будет тот мужчина… А вы ей приглянулись…
Удалилась, поводя бедрами. Смотри-ка, и у сохлой были бедрышки, да еще и не без зазыва.






