А, да ладно, что там толковать! Вадим Иванович, хотите телевизором подурманиться? Так думаю, у вас в привычке по вечерам в этот мир лукавый вглядываться. — Данута поднялась, наклонилась, включая телевизор, ящик из старых, прижившийся тут в старых вещах. Его и не видно было. Нет, и тут он был — этот зрак. Засветился, замелькал, неустойчивый рождая образ.
Как нарочно, и нарочно не придумаешь, шла из Москвы передача, где умненькая и пригожая дамочка выспрашивала самобахвальца из нынешних везунов про его житье-бытье. Без галстука, так сказать, себя подавал.
Очень уж издалека добиралась до сих мест эта столичная передача. Через пороги, перекаты, уральские горы, тайгу со своим туманом, со своими гарями, завалами, оврагами, где еще снег зимовал. И потому была беседа, лукавая и улыбчивая, как-то не очень явственна, как и лица беседовавших. Из небытия доходил сюда разговорчик, легкий, скользливый. Мелькал, мельтешил экран.
— Умненькая, — сказала про женщину в экране Данута. — На порядок, так думаю, умнее этого хвастуна. Ну, почему, за что нас так наказывает Господь!? — Данута даже приподнялась во гневе. — Почему Россия шлет в свою столицу таких вот!? Он же провинциал унылый! Он же и русский-то язык родной не освоил как следует. Ну, почему такие вот диктуют, путают нас всех!? А где, скажите, новый Ломоносов, новый Столыпин?! А те же Строгановы?.. Они тоже пришли из провинции, из наших недр родных! Где вы, мужи ума, куда подевались?! — Данута порывисто поднялась, подсела к пианино, что-то стала громкое играть, себя унимая. — Вот потому я и берегу наш городок, пытаюсь спасти. Тут у нас еще Россия. Или уже и нет ее и тут?.. — Она ударяла пальцами в клавиши, ответа добиваясь своим словам. — Вдруг вскочила, пошла из комнаты. Обернулась с порога, глянула на Удальцова, мимо него, равнодушная к нему, в своих вся мыслях. Сказала, подхватив на руки кинувшегося к ней кота: — Спать, спать пора! Мне завтра рано на завод. А то они там шуруют, что-то там не то и не так выдумывают. Представляете, пустили кедры на распил! Нет и нет! — И ушла, с прильнувшим к ее шеи, мигом изурчавшимся котом.
— Боюсь я за нее, — шепнула, сама себе обращая слова, Ядвига Казимировна. — Я вам постелила, Вадим, — поглядела на него, что-то хотела сказать ему, но не решилась. Она тоже поднялась, пошла к дверям. — А вы, если привыкли, смотрите, нажимайте на кнопки. Или тоже спать пойдете?
— Тоже спать пойду.
— Вот тут квасок наш в кувшине, прихватите к себе в келью. А то и коньячок. Геннадий позволял… Иногда…
— В келью-то? — Удальцов поднялся. Взял кувшин, втянул в себя дух бражный, хлебный. — У вас даже квас пахнет на особицу.
— У нас тут все на особицу, — покивала старуха, но не ему, Удальцову, а своим мыслям.






