Пошла к дверям, шепча скорбно: — Господи, спаси, Господи, помилуй…
И Удальцов, прихватив кувшин, прихватив — позволил! — и бутылку коньяка, стакан, пошел к себе, по лестнице поднимаясь, по дубовым пологим ступеням.
А старуха вернулась, вспомнив, что надо погасить свет, выключить телевизор. Она стала разгребать, пригашивая, угли в камине. Она не затевала разговор. Все! Кончила день, кончила я вечер, Господи, спаси!.. Господи, помилуй!.. Бормотала, молясь.
Там, у себя, в келье гимназистки Ядвиги, Удальцов перво-наперво налил в стакан коньяка доверху, выпил, обливаясь, как не пьют коньяк, запил, задышав, квасом, потом сел на узкую девичью койку и задумался. Мыслей не было, почти не было. Но одна была — про женщину в этом доме, молодую, завлекательную, загадочную женщину где-то совсем рядом, в этом доме. Что сейчас делает? Укладывается?
Коньяк мигом все упростил. Квас доверчиво дышал в ноздри. Этим домом дышал, той женщиной, что укладывалась спать. А что, а если?.. Да и было дело у него к ней. Надо было ее предупредить, предуведомить об опасности. Он же получил ориентировку. Про этого Октая. Она не знала, что это за человек такой. А это был «черный волк». Страшней бандита не придумаешь. Рядом кружил. Этого дурака Вальку Долгих обхаживал. Надо было предупредить женщину. А что, разве он не прав будет, если сейчас спустится к ней, постучит, войдет, если дозволит? А что, разве не важна ей будет его новость, его рассказ про черного Октая? Тут медлить было нельзя, преступно было медлить. Коньяк советовал не медлить.
Удальцов разулся, разделся до трусов, пошел в комнатенку, где был душ. Там и совсем себя оголил, метнулся под холодную струю, зная, что вода ошпарит его. Вода и ошпарила ледяной, таежной стужей. Ну, а дальше — что? Оделся, вернувшись в свою келью, посидел чуток на краешке узкой койки гимназистки из былой поры. Вдруг вскочил, пошел, крадучись. Он умел ходить бесшумно. Он умел так и к женщинам всходить. Что с того, что почти незнакомец. Он — ей, она — ему. Они тут на равных. А он и не с чем-то там, нет и нет. Он получил важную ориентировку. Тут медлить было недопустимо. Нашел ее дверь по запаху ее духов, постучал, едва-едва. Она будто ждала его постука. Сама отворила, не подав голос, сама встала на пороге. Сама, сама стерегла тишину, чтобы бабушка не услышала. Ночная рубашка на ней была выше круглых колен и была прозрачна. Вот так. И сразу — вот так! — сразу! А как еще иначе, как иначе-то, когда одиночество, когда страх, и когда истосковалось молодое тело, — а как еще иначе-то? Прильнула к его широкой груди, перехватила его горячее дыхание. А как еще иначе? Кто осудит?! Во спасение свершалось. Уступила, вверяя ему себя. Себя — свое тело. Себя — самое себя. Шепот даря свой из былого:
— Коханый… Коханый.
12.
А что, если?..






