Счастье на лице не укрывает, не ужимает. Губы у нее ярко раздались. Все уже случилось промежду ними. Или не понять понятливым-то? И хорошо, и ладно, и не след осуждать. Молодое к жизни тянется. Так случилось, так судьбой наречено.
Шли они через город, руки сведя. Шли и знали, что их разглядывают, толкуют про них. И — что? И — пусть!
А что, если?..
Данута вела его на свой лесопильный завод. Он на речке Колве стоял. Уже и виден был за стенами домов, за кронами в робкой зелени. Там близко синела река. И уже слышна стала, вызвенилась лесопильная работа.
Они шли краем базарной площади. В городке этом, куда ни пойди, а рынка не миновать. Но они шли по краю площади, чтобы не вступить в торговые ряды, где все же было многолюдно.
— Данута, я хотел сказать тебе, предупредить… — Легко сказалась первая фраза, но и оборвалась, сразу уткнувшись в трудное.
Может, и не сейчас об этом заводить разговор? Утро такое. Шел, вот так, пальцы в пальцы, как и в молодые годы не вспоминалось, чтобы ходил. С кем ходить-то было? Эта, которую вел, которая его вела, неизведанной оказалась, в новизну жизни вводила. Близко к сорока чего только не было с ним, а такого странного чувства, когда идешь через маленький городок северный рядом с женщиной, прознанной им, неведомой ему, — такого вот с ним не было. Никогда! И чтобы ветер из тайги ноздри опалял. И чтобы звон этот далекий был так молодо звонок.
На самом краю площади, где дороги городские слетались, стоял в два этажа из мелкого кирпичика, отчасти уже ушедший в землю дом. Из мелкого же кирпичика назван был по фасаду. Почта. Стародавнее строение. К этому дому еще ямщики подлетали, иной раз и на тройках. А тут и столбы уцелели, чтобы лошадей привязать. Древнее место в городе. И на окошках древние решетки, не нынешние, с узорами. От лихих людей и тогда оберегались. Почта, одним словом, куда посуху шел тракт с Севера, от Печеры, Ухты, Сыктывкара, Ныроба, от Архангельска даже.
— Ты о чем хотел предупредить меня? — спросила Данута, приостанавливаясь. — Что-то важное?
Но ведь мимо ж почты проходили. Можно было и потянуть с разговором тягостным, вспомнив, что ему на почту надо. Удальцов за это и ухватился, отложил трудные слова, шагнул к почте.
— Кстати, надо один звоночек отбить. Тут есть, надеюсь, переговорный пункт?
Никуда ему не надо было звонить, даже и не собирался, даже и напротив — любой звонок мог его обозначить. И вот вдруг возникла срочная необходимость. Тянул с разговором, который уже потому был труден, особенно труден, что был сейчас неуместен. Не для этого высокого неба сгрудились в нем трудные слова, слагающие скверную весть. И не для молодого вызвона, что плыл вдали. Не для синей полоски реки, как на талантливой картине. Плохая весть в своем собственном нуждается, в ином воздухе.






