Сколько лет потом про войну услышали. А потом и про Победу. А потом…
Сейчас, прижав трубку с раструбом к уху, Удальцов совсем рядом услышал негромкий, настороженный голос своего помощника Юрия Симакова.
— Шеф, вы? — спросил Симаков.
— А кто же еще?
— Вот я и говорю. Не застолбят, как думаете, разговорчик?
— А чего таить-то?!
Верно, а что было ему, Удальцову, сейчас утаивать? Весь город тут уже прознал все про него и Дануту. И одобрил. Че таить-то, че? Знамо дело, одобрил. А кто и против, так и че? Постоит за себя Удальцов, за себя и за Дануту постоит. Это уж точно, он постоит. За неправое всякое стоял, за правое уж и тем более постоит. Ясное дело. Чего было ему таить от Москвы, когда душа бесстрашием полнилась. Ясным все стало, справедливым стало.
— Представляешь, я в Трехреченске! — прокричал Удальцов в трубку раструбом. Протрубил, как по-лосиному. — На Колве город стоит. Сыщи на карте речку эту, задальщина полная.
— Зачем уточнять, — осторожно молвил Симаков. — Сами же в тайну подались.
— Все с тайной! В яви я! Опомнился! Слушай, бросай дела, лети в Соликамск, а оттуда пароходом, а лучше вертолетом. Бросай! Вылетай!
Велю! Урюком угощу!
— Там, что же, на Колве, абрикосовые насаждения? — спросил Симаков. — Между прочим, вас тут поискивают всякие-разные. Уточняют, где вы. Может, прервем беседу?
— Плевал я на всяких-разных! Прилетай! Велю! Удивлен будешь! Знаешь… — Удальцов оглянулся на Дануту, поглядел на нее, пытаясь разглядеть. Не разглядывалась она, была в тайне, в своей этой самой отгороженности, какую умеют ставить женщины, вечно пребывающие в загадке. Но она слушала разговор, вникала в него, губами пошевеливала, улыбаясь и хмурясь. — Знаешь, а не перевелись на Руси красавицы! — прокричал Удальцов. — Вылетай! — Он повесил трубку, вышагнул из кабины.
Все глазастые в окошках тоже уставились на Дануту и на этого крикливого и счастливого. Счастье разглядывали.
— Для этого и надо было звонить в Москву? — спросила Данута. Была она смущена. — Чтобы объявить о красавицах каких-то на Руси?
— Важнейшая весть! — Удальцов сунул в окошко свою разменную крупную купюру, сказал, просияв улыбкой:
— Шампанского хлебните в обеденный перерыв. Есть причина! — Он кинулся отворять перед Данутой тяжкую дверь, на волю, к звону вдали, к ветру, сразу налетевшему с порога. И снова пошли, едва шагнув за порог, сведя руки, сплетя пальцы. Вольно-молодо шли.
— Так о чем ты собирался предупредить меня, Вадим? — спросила Данута. Тревога возвращалась к ней. Ждала ответа. А Удальцов все молчал, подбирал слова. Не подбирались, не к месту были, не к настрою души.
Дорога на завод подвела их поближе к рынку, она огибала рынок. Стало видно, как там торг идет. Различимы стали лица. Углядел Удальцов и своих кунаков с Карабаха.






