А тут ветер сейчас подувал вольно-счастливый.
— Есть тут переговорный пункт, — сказала Данута. Она первая вошла в дверь, встретившую ее скрипом-ворчанием из прошлого столетия.
В просторном помещении с тяжкими сводами, державшими тяжкий потолок, было все из прошлого. И дубовые конторки с круглыми табуретами. И пол истертый, но из вечных плах. И крошечные оконца почтовых служб, за которыми видны были разве только пытливые глаза конторщиц. Да, почтарши, телефонистки — они разом и пытливо уставились на вошедших. А как же! Во-первых, их царственная Данута, богачка и красавица, явно судьбу вдовью решила рукой отвести! Во-вторых, такой вдруг заезжий молодец заявился! Город был наслышан, гудел новостью.
Удальцов подошел к окошку, за которым стародавняя виднелась стенка с номерами-шнурами.
— Здравствуйте, милая, — поздоровался он с пытливыми глазами. — С Москвой могите меня соединить? Сразу — вдруг, а?
Пытливые глаза долго-долго разглядывали его. Потом исчезли, потом громкий голос за окошком послышался, умоляющий:
— Зин, так прошу, так надо, соедини меня с этой, с Москвой! Важнее важного! Че? А я че говорю!
И стало тихо в старом со сводами зале, с низким потолком, с исхоженным полом, но — в зале почты, где век-другой себя помнили. Стало тихо, потекли в этих сводах мгновения, когда людям должно ждать, уповать, надеяться. Где был этот Трехреченск, откуда весть возжелал подать, до самой Москвы захотел докричаться, через тайгу, через пороги, через реки, через пространства десятка Франций?
А уж эти пороги, которые не умеет проскочить даже телевидение, кое-как, в мельканиях, показывая «Санта-Барбару», — разве их одолеть?
Полнилась тишина шорохами, тонкими попискиваниями, из дальности шепотком. И вдруг во вскрик раздалось за окошком:
— Москва на проводе! Говорите номер! Скорей!
Удальцов не раздумывая назвал номер, выкрикнул в окошко. Это был заветный номер, который он обязан был знать наизусть, который нигде не был записан. Лишь память хранила. Он и знал номер, затвердил, а вот и выкрикнул. Он знал, что пользоваться этим номером следовало лишь в чрезвычайных обстоятельствах. Сам установил порядок. Иначе бы номер бы этот давно бы засекли. И вот — сам и нарушил запрет, назвал сейчас номер, огласил на всю страну.
Назвал. Огласил. Ну и что? Он здесь, сейчас, в Трехреченске этом, в новой своей судьбе пребывал. Что ему те запреты, те секреты, да и тот страх, каким жил в Москве? Он был — здесь. И не стало у него здесь московского страха. Испарился.
— Кидайтесь в кабину! — приказала глазастая.
Удальцов кинулся. Тут была всего одна на почту кабина, без двери, со стародавним порыжелым аппаратом, по которому в Трехреченске наверняка в семнадцатом прознали про взятие Зимнего в Петрограде. Сколько-то лет спустя про смерть Ленина прознали.






