— Не уехали все же, — сказал. — Торговля смелее страха. Хотя…
— Ты о чем? — спросила Данута. — Что-то бормочешь странное.
— И Клава наша на месте, — пригляделся Удальцов. — Корешками торгует, не ведая, что сама она сила, сама она заман. Вот вставит зуб, и народится царевна таежная, хозяйка сих мест. Но и ты, Данута, хозяйка сих мест. Рачительная, гляжу. А так и надо. Оберегать надо Россию от нас, жадных.
— Ты не жадный.
— Сегодня — нет. Сейчас — нет. Спасибо тебе, Данута.
— Человек сам в себе человек. Симаков этот, он кто?
— Мой помощник, один из.
— У тебя есть помощник? В чем?
— И целая армия исполнителей.
— И что вы там делаете, если не секрет? Но сперва о том, о чем собирался меня предупредить.
— Так вот… — напрягся Удальцов. Не шли слова, не ко времени разговор. Время было с высоким небом, с ветром молодым, а слова надо было добывать из какой-то мути, как из грязного мешка. Но и не добыть их уже нельзя было.
Впрочем, внезапно помеха возникла. Откуда-то вдруг выскочила машина, вездеход могучий, из тех, что еще в войне себя оказывали, с приводом на все четыре колеса, с тяжко-стальными бортами, с могучим мотором в рык. Знал Удальцов эти бульдожьи машины, трех-четвертные эти «Доджи». Он любил сильные машины, уважал за силу, за неудержимость. И в африканских странах, где все шла и шла война племен, там тоже еще встречались такие вот машины-звери. И вдруг тут объявилась эта звероподобная громадина, таран этот из стали.
Машина, поравнявшись, чуть притормозила, совсем почти ползком пошла, подкрадываясь будто. А из кабины высунулся знакомец недавний, мелькнувший в саду Дануты своим галстуком-лопатой. Это был местный городничий, человек с начальственным ликом на все времена. Начальственным, но в масштабе района, уезда, волости. Дальше не тянул, ликом набрякшим обозначив свои карьерные пределы.
А за баранкой сидел тот самый, о котором разговор собирался начать, — тот самый, южный, вкрадчивый человек. Горбился. Он не глядел по сторонам, вел машину. Баранка была у машины трудная, большая. Не до разговоров, когда такую машину ведешь. Горбился.
— Наше почтение! — приподнял картуз городничий. Иначе и не мог поприветствовать, из какой-то пьесы стародавней возник, ну и со стародавними словами-словцами. И вот картуз на нем был из былых времен. — Променад свершаете, смотрю? Покажите, покажите, Анна Сергеевна, пришлому человеку наш скромный городок, задальщину нашу. — Тихо ехал «Додж», ему было трудно так ползти, хрипел мотор, заикался, злился. Казалось, этот южанин за баранкой, хоть и помалкивал, но голос вот подавал, злился мотором, ярился. Один голос выстилал, другой, горбясь за баранкой, не глядя ни на кого, а лишь на дорогу в колдобинах, ярился хрипло, но вел покорно почти ползком свой могучих сил «Додж».






