— Надолго к нам, дорогой товарищ-господин? — спросил городничий. — С какими, пардон, целями? Если, как ревизор, так нынче Гоголь устарел, не проведут нас никакие ревизоры. Хозяевами стали у себя. Вы там, у себя, мы — здесь. Так вот полагаю. Цели-то какие у вас, спрашиваю?
— Вам что за забота? — глянула на городничего Данута.
— У меня, Анна Сергеевна, до всего здесь забота. Ну, я, конечно, догадываюсь отчасти. Да только местечко-то застолблено. — Городничий повел глаза на своего сгорбленного водителя, его согласия в кивке ожидая. Тот и кивнул, приподнял голову, глянул на Удальцова, обжег взглядом.
— Понять бы надо, — сказал городничий, растолковывая этот яростный взгляд человека за баранкой.
— Гляжу, управляют тобой тут, городничий, — сказал Удальцов. — Крутят баранкой.
— Пришлый человек, что он может понять, — миролюбиво сказал городничий. — Но… И вообще… Одним словом, пришлый.
— Катись, катись, секретарь. — Удальцов отмахнулся рукой от напиравшего «Доджа». — А вот я тебе посоветую. Не позволяй крутить за себя баранку.
— С местным мэром изволите говорить! — возвысил голос городничий. — Я — тут… А вы — кто?.. Вы у нас пришлый и не более. Предупреждаю…
Не выдержал «Додж», надоело ему ползти, пребывая в ярости. Водителю это уж очень наскучило. Рванулась машина, умчалась.
— Вот и имя получил у вас, — сказал Удальцов. — Пришлый… И верно, пришлый я тут, он самый.
— Только не для меня, вот уж не для меня, — сказала горячо Данута. — Так ты о чем хотел предупредить?
— А он уже, этот сохлый, вашего мэра катает, крутит им, как баранкой. — Задумался Удальцов, заглянул будто в тот пыльный мешок, которого уже нельзя было не вытрясти.
А вдали, но уже и близко, громоздился стенами завод. Над ним звон стоял. Там работа шла вгрызливая, сталь впивалась в тела бревен, пилила. Там наверняка хвоей воздух был полон, дышал смолой и лесом. Рядом с тайгой, рядом с рекой стоял этот барак из досок, уже почерневших, давних, но барак этот и был заводом. Он был в три этажа. Спускался к реке, вплывал в реку горбатым кораблем. А с реки вплывали в его нутро бревна, которые багрили рабочие, странно бесстрашно бегавшие по бревнам в воде, будто по воде просто бегавшие в своих по пояс сапогах.
Сотрясалось строение лесопильни, кричало в бараке дерево. Что-то там еще сотворялось, сотрясая барак, старые его, давних досок, стены. И издали углядеть было можно, что из барака, из звона, визга, даже скрежета, выползали на волю чистейшей первозданности доски. Тянулись, выползая, извивались, а потом их подхватывали стальные лапы-руки, брали в обнимку, укладывали бережно на поляну, как невест нагих кладут на простыни.






