Я чувствовал себя одним из тех фитнес-тренеров, которые щеголяют в дорогих залах, только работал я не за деньги и «приватные беседы» с клиентками в тренерской, а за идею — за уверенную охрану рубежа и поддержание процветания жизни на нашей территории.
Белла не сетовала и не лезла с советами. Она просто следила, чтобы у меня всегда была чистая одежда и калорийная еда. Её персональная готовка — это было нечто. Жирный наваристый борщ с пампушками, чесноком и толстым слоем сала, каши с маслом, томлёное мясо в печи. Она буквально откармливала меня, возвращая телу забытую мягкость жизни.
Прохор, наш лекарь, периодически заглядывал к нам, осматривал меня и довольно кивал.
— Идёшь на поправку, Семён. Тело-то у тебя крепкое, вон как мясо наросло, — Прохор теперь, кстати, частенько сидел над книгами. — Я через купцов твоих по блату книжки достаю: и наши, столичные, и заморские. С трудом идут, не всякий найдёт, да и цена кусается, но берём. В наших читаю легче, а к немецким приноровился: гляжу на рисунки, сверяю с нашими названиями, слова чужие по складам разбираю, запоминаю понемногу. Даже словарёк раздобыл — худой, правда, да всё ж подмога. Читаю вот мало-помалу, хоть и язык ломаю. Понимаю теперь многое; и то, что мы раньше, до тебя, людей больше калечили, чем лечили.
— Да, я осведомлён о твоих приобретениях, — ответил я. — Всё же через Беллу проходит. Молодец, развивайся. Если что — спрашивай, когда у меня будет свободное время, вместе попробуем разобраться в твоих заморских картинках.
Я слушал его и улыбался. Острог менялся вместе со мной. Мы профессионализировались в самом буквальном смысле этого слова, не слишком отставая от уровня рейтарского строя. И это давало мне силы вставать каждое утро, даже если ночь была полна призраков.
Вечера в нашей избе были тихими и очень уютными. Я сидел у стола, чистя детали новой пищали, а Белла занималась какими-то своими женскими делами. В один из таких вечеров она подошла ко мне, неся небольшую резную шкатулку. Села рядом, положила голову мне на плечо.
— Семён, помнишь бусы те? — тихо спросила она, открывая крышку. — Те, что ты мне из московской поездки через Бугая передал?
Я посмотрел на бусы — яркие, переливающиеся в свете огарка свечи. Я и забыл про них напрочь в этом круговороте событий.
— Храню их бережно, — она провела пальцами по бусинам. — Каждую ночь их доставала, когда тебя не было. Надеялась, что если бусы целы, то, может, и ты где-то там дышишь. Ни разу тебя из памяти не стирала, Семён. И никого другого рядом даже представить не могла. Ты у меня один, хоть на этом свете, хоть на том.
Я отложил затвор пищали и обнял её за плечи. В горле встал ком. Эта простая, бесхитростная верность била под дых сильнее любого вражеского удара.






