ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Семён в полоне. Помогут ли ему знания из 21го века выжить и бежать? А ведь его ждут и дома и в Москве... Ясырь 2 Ник Тарасов Семён в полоне. Помогут ли ему знания из 21го века выжить и бежать? А ведь его ждут и дома и в Москве... Ник Тарасов Ясырь — II Глава 1 Первый день слился в протяжный, скулящий ком растерзанных мышечных волокон. Время в подвале лишилось привычных рамок, измеряясь исключительно попытками перекатиться с одного отбитого бока на другой. Ледяной земляной пол вытягивал крохи тепла, а каждый, даже самый осторожный вдох отдавался внутри грудной клетки пронзительной искрой. Старые трещины в рёбрах теперь заявляли о своих правах, мстя за недавние удары надсмотрщиков. Я проваливался в липкое полузабытье, где обрывки мыслей путались с темнотой, затем снова выныривал на поверхность реальности от очередного спазма. Организм швыряло от лихорадочного озноба к липкому, прошибающему поту. Скрежет отодвигаемого засова разорвал гудящую тишину. В образовавшуюся щель вместе с полоской тусклого света протиснулась тень. Лукьян. С полудохлой лампой — такой же, как он сам. Толмач двигался боком, пугливо озираясь, словно ожидал удара в спину, и сжимал рукой глиняную плошку с жидкой чечевичной похлёбкой, прижимая предплечьем к телу медную кружку с водой. Его лицо предстало передо мной эталоном виноватой бледности. Он опустился на колени у моей циновки, аккуратно поставил посудины и судорожно шмыгнул носом. — Семён… — голос его сорвался на сиплый шёпот, глаза намокли. — Это из-за м

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Это был информационный мусор для обычного раба, но для нас — детали шифра, который однажды мог спасти нам шкуры.

Я же, со своей стороны, взялся за изучение ландшафта с маниакальным упорством картографа. Каждый раз, когда меня под конвоем выводили вниз, к ручью за водой или к глинистому обрыву за сырьем, я работал как сканер. Запоминал расположение и изгибы троп, оценивал крутизну склонов, направление водотоков. Правило элементарное, известное любому туристу: реки текут к морю. Значит, если идти вдоль русла вниз, продираясь сквозь заросли и овраги, рано или поздно выйдешь к морскому побережью. К спасению. К шансу.

Сидя под навесом в редкие минуты отдыха, я вспоминал тактику Майкла Скофилда. Набивать татуировки на теле, конечно, было нечем, да и глупо, поэтому я пошёл другим путем. Выпросил у Мехмеда несколько листов плотной бумаги, соврав, что мне необходимо некое творческое отвлечение, чтобы «мысли были чище, а изделия лепились краше». Хозяин, оценив возросшую прибыль от моих горшков, милостиво пожаловал мне то, что я просил.

Я брал кусочек остывшего угля из нашей печи и корябал на бумаге. Это не была явная карта с крестиком и надписью «Выход здесь». Это была… абстрактная муть, честно говоря. Какие-то витиеватые линии, завихрения, непонятные геометрические фигуры, имитирующие цветочные орнаменты и природные мотивы. Солидный закос под Пикассо или больного шизофренией художника, но для меня эти закорючки складывались в четкую схему перевалов, постов охраны и русла реки.

Однажды вечером Юсуф решил проявить служебное рвение. Он ввалился под наш навес, обдав нас запахом кислого пота и чеснока, и принялся шмонать наше убогое имущество. Он выхватил у меня из рук лист с очередным «шедевром», посмотрел на исчерканную углем бумагу, повертел её и так, и эдак.

— Что это за мазня, гяур? — гаркнул он, брызгая слюной.

Он прищурился, пытаясь найти скрытый смысл в моих художествах. Я сидел с каменным лицом, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Одно лишнее движение — и весь план пойдет прахом вместе с моей головой.

— Курица лапой нарисует лучше, чем ты, шайтан, — презрительно фыркнул Юсуф. Он громко, раскатисто заржал и швырнул небрежно лист мне прямо в лицо. Бумага сухо шлепнулась о мою грудь и упала в грязь. Охранник развернулся и ушел, довольный собой.

Я медленно подобрал лист, расправил его и сдул пыль. Работа продолжалась.

Ночами, когда Лукьян уже тихо похрапывал, свернувшись калачиком на циновке, я лежал на спине и смотрел в небо сквозь дыры в камышовой крыше. Анатолийские звезды были яркими, колючими. В ясные ночи я без труда находил Полярную звезду и выверял стороны света. Синоп — на севере. Море — на севере. Я вбивал эти ориентиры в свой мозг калёными гвоздями.