Это был короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья. Скорее, удивление от наглости просьбы.
— Ты слишком много на себя берёшь, казак, — перевёл Лукьян слова хозяина; голос толмача дрожал от страха за мою дерзость. — Охрану мою бьёшь, убытки приносишь, условия ставишь… и поблажек при этом просишь?
Мехмед покачал головой, и его лицо снова стало каменным.
— Кандалы останутся. Я не сниму с тебя железо, пока не увижу, что ты чего-то стоишь. Но… — он сделал пренебрежительный жест рукой, — я прикажу кузнецу удлинить цепь на локоть с лишком. Работай сидя, если нужно — как сможешь. А сниму их… только когда заслужишь. И если заслужишь.
Я стиснул зубы. С одной стороны — полный провал моей идеи избавиться от оков. С другой — увеличение цепи даст хоть какую-то амплитуду для пинка маховика. Придётся изворачиваться.
— Идёт, — сказал я ровно.
Через час меня, вонючего, с засохшими корками грязи, вывели во двор.
«Прощай, мистер Крыс. Не поминай лихом!» — подумал я.
Солнце, почти достигшее зенита, ударило по глазам, но свежий горный ветер показался сладким, как мёд. Меня сопровождал один из охранников — тот, что постарше и поспокойнее. Он молча показал мне направление деревянным древком дубинки. Оружие у него было так себе, но в моей ситуации хватило бы и мухобойки.
Местный кузнец удлинил мне цепь кандалов, как и обещал Мехмед.
Затем мы спустились к ручью, который весело бежал по каменистому руслу, огибая территорию усадьбы. Я подошёл к самому краю воды, где берег образовывал небольшой крутой обрыв. Присел на корточки, звякнув кандалами. Теперь я мог свободно расставить ноги на ширину плеч.
Запустив пятерню в сырую землю у самой кромки воды, я зачерпнул внушительный кусок породы. Пальцы тут же ощутили знакомую плотную структуру. Я принялся разминать ком обеими руками, растирая его между ладонями. Глина поддавалась тяжело, но верно. Она была вязкой, жирной, как хорошее сливочное масло, и совершенно однородной. Ни песчинок, ни мелких фракций кварца — вода веками вымывала отсюда весь мусор, оставляя чистейший материал. Цвет у неё был благородный, с лёгким красноватым оттенком, обещающим красивый терракотовый тон после правильного обжига.
Я раздавил небольшой кусочек между большим и указательным пальцами — пластичность была великолепной. Материал не крошился и не рвался по краям.
На моих губах сама собой появилась улыбка. Впервые за много дней я искренне улыбнулся. Это была не усмешка висельника и не циничный оскал. Это была радость мастера, нашедшего отличный инструмент. С такой глиной можно было творить.
Мне позволили ополоснуться в ручье под присмотром.
Ещё через час к месту моих раскопок привели Лукьяна. Толмач спускался по склону неуверенной, вихляющей походкой.






