Но едва она заканчивала с делами и подсаживалась к гостям, волшебство заканчивалось, невидимая струна, державшая ее позвоночник все это время, обрывалась, глаза намокали, лицо краснело, и голос становился противно плаксивым. Никакие утешения или попытки увести разговор в сторону не помогали, и только окончательно вымотавшись и ослабев, тетя Маша поднималась и начинала вяло и с большим трудом убирать со стола.
Аленка сначала по обыкновению этих сцен боялась и даже стала избегать и без того редких поездок к тете Маше, но потом привыкла. Вот они садятся пить чай, вот обыкновенный разговор о дяде Пете, вот тетя Маша плачет, а это значит, что можно пойти в зал, включить телевизор и поджидать. Через полчаса взрослые придут и сядут рядом, как ни в чем ни бывало, обсуждать бегающих по экрану шпионов или наряд постаревшей певицы. Нужно только подождать.
Раньше Аленка думала, что если набраться терпения, то можно будет увидеть, как тетя Маша больше не плачет. Как было с котом Мальчиком или новостью о смерти какой-то дальней родственницы дяди Пети. А еще говорят, что время лечит, и вообще, живут же как-то люди после смерти родных. Бабуля, например. Когда умер ее муж, дед Слава, которого Аленка не успела толком узнать и полюбить, все очень горевали, и Бабуля особенно. Они тогда с мамой остались после похорон в ее доме на несколько дней, и Аленка помнит, как распухшая от слез, не старая еще женщина зашла в комнату, где они с мамой готовились ко сну, и огорошила:
– Оксанушка, я совсем замоталась. Девять часов, а я Славке укол так и не поставила. На! – и протянула маме стеклянную ампулу. – Сломай, а то мне чего-то сил не хватает.
Укол в тот вечер в итоге поставили Бабуле, и она сначала все поняла, потом расплакалась, потом успокоилась, а к осени и вовсе стала такой же, как была. Вот и тетя Маша, кажется, должна была оправиться, но прошло четыре года, а ничего так и не изменилось. Поэтому, наверное, никто не удивился первой госпитализации, а затем и второй. Плохо и грустно было только, что после того звонка тети Милы мама запретила Аленке связываться с Марфой Дмитриевной. И мысль эта шальная: заявиться с Эдиком в психушку, преодолев тревогу перед встречей с его матерью и всем тем, что вообще можно было увидеть там, в месте страшном самом по себе, – мысль эта возникла у нее наперекор материнскому запрету. Поэтому уточнить, в какой именно больнице лежит тетя Маша и лежит ли она там до сих пор, Аленка не могла. И теперь, назвав фамилию, она не ожидала услышать ничего обнадеживающего, но колбасница вытерла губы рукавом халата и ответила:
– А! Так это наша Маша! В четвертой она, у окна слева.
Интермедия 13
Грех
В прохладной галерее дома паши обнаружился вход. Во дворце хана были точно такие же, для слуг и непочетных гостей.






