Я помог ей, и на какое-то время мы оказались заперты с двух сторон. Снаружи гремел голос паши, стучали кулаки и рукоятки сабель. Потом все стихло. Мы подошли к двери поближе, но так и не решились ее открыть. Я прошептал Еве, что, может, было бы неплохо отодвинуть комод и осмотреться, но в этот момент она обернулась на звук ключа в скважине замка задней двери.
Сулейман-паша вошел в спальню, приказав двум стражникам ждать его снаружи. Он, и правда, был красив, даже лучше, чем показалось на первый взгляд. Прямая спина, густая черная борода и сильные жилистые ладони. На смуглом по-восточному лице глаза, голубые до прозрачности, казались неправдоподобными.
Сулейман-паша приближался. Жилистая ладонь его лежала на рукояти сабли. Я сделал несколько шагов к стене.
– Не надо, уходи с миром. Я прикажу страже, чтобы пропустили тебя. Эй! Скажите всем, чтобы ни волоса не упало с головы этого человека! – Сулейман-паша смотрел открыто, как гостеприимный хозяин.
– Ева пойдет со мной! – Я стоял, разведя руки в стороны, стараясь заслонить Еву.
– Она моя жена. Ее отцу я отправил двадцать овец и полный кошель золота. Все по закону.
– Так дело в деньгах? У меня есть, вот! – Я схватился за кошель на поясе, но не смог, не глядя, отвязать его. Нужно было отвести глаза от паши и разобраться с узлом, но я боялся коварства противника и продолжал неловко теребить узлы конопляной веревки. Наверное, со стороны это выглядело так, будто я чешу зад. Бешенство, не виданная прежде злоба наполняли меня. Паша улыбнулся:
– Уходи, и я ничего не сделаю тебе, мальчик.
От унизительного слова этого у меня в голове еще громче зазвенело страшное грешное чувство. Я смотрел на пашу, примирительно выставившего вперед руки, и задыхался от ярости. Моя ладонь схватила со стены клинок, ледяной, как сосулька, и скользкий, как змеиный хвост. Я пригнулся и с наскока влетел паше в грудь головой. От неожиданности он покачнулся и упал на узорчатый ковер. Я занес клинок и вонзил его пониже густой бороды. В ужасе от чудовищного хруста, с которым расходится в стороны тугая кожа, я так и остался стоять на коленях над телом красивого Сулейман-паши, пока охрана не выволокла меня под хивинское солнце.
Хан, которого уже известили о страшном грехе моем, несогласно вертел головой на все предложения о казни, придуманные для меня местными вельможами. Никак не отвечая недоумению народа своего, он велел отпустить нас с Евой в колонию. Хитроумный хан.
На площади, как и утром, гудели голоса оторванных от работы общинников. Ева упала в объятья отца, и он отвел ее к матери и братьям. Меня же никто принимать не спешил. Я и не ждал этого. Короткая речь пастора еще больше распалила недобрый огонь, сделала голос толпы громче и жестче. По общему решению я должен был покинуть общину.






