Сосед с улицы, приятель мой, за год до того поступил в училище ПВО, писал письма, полные восторгов от живого, многолюдного города. Инка в педагогический экзамены не выдержала, а в техникум идти ей гордость не позволила. Решила, что пропустит год, да так вообще все и пропустила. Мне сестричка еще до первой сессии отписала, что любовь моя, которой я сам и кончиком пальца не касался, на сносях и замуж выходит за механизатора, вдового сорокалетнего инвалида. Погоревал, разбил портфелем окно в общей кухне, получил от соседей крепко, неделю провалялся с хандрой и даже начал курить. А потом встал, добыл новое стекло через знакомых коменданта, отодрал фанерную времянку, вынул штапики, заменил.
Ты прости меня, дружок, что я о другой тебе говорю. Никогда не рассказывал, что нашло? Время настанет, сама узнаешь, насколько иначе проявится перед тобой все прошедшее. В равной мере отчетливо видится каждый момент, будто все в жизни было одинаково важно. Пригодилось бы мне в училище это внезапно открытое свойство: вообразил себе на экзамене лекцию по теме билета, если, конечно, не пропустил ее, и все, считай, слово в слово повторил надиктованный материал. Для прикладных дисциплин этого и не потребовалось бы, сам справлялся неплохо, а вот марксизм-ленинизм чуть не завалил, хотя ничуть тому не огорчился. У нас на курсе присказка про красный и синий нос[2] считалась не пустой фразой, а прямым указанием, которому я в числе большей части однокашников следовал неукоснительно. Не приметь я в окошке газетного киоска твое смуглое личико, так и остался бы, наверное, охочим до рюмочки бобылем.
Звонок! Уже и Юля пришла, и мама повернула пластиковую ручку электрической плиты: румяные куриные ножки готовы, а тети Маши все не было. Смуглая, душистая, в туфлях на высоченной платформе, она появилась в их давно требовавшей ремонта прихожей, как примадонна на сцене театра, изменив реальность вокруг. Вот и обои стали не такие уж старомодные, и линолеум вполне себе со вкусом подобран, и она, Аленка, тоже преобразилась, как под взмахом палочки феи-крестной, вытянулась, сбросила подростковую сутулость. Под торопливыми поцелуями и объятиями, неприятными в такой жаркий день, ежилась в нетерпении, когда, наконец, можно будет сесть за стол.
Мама тысячу раз говорила, в каком часу Аленка появилась на свет – то ли в первом, то ли во втором, – но это не важно. Так уж у них повелось, что цифру возраста нельзя менять, пока не задуешь свечи на праздничном торте. Двенадцатилетняя Аленка понимала, что праздничный торт стоил ее семье значительных трат, но каждый год под занавес застолья на клеенчатой скатерти оказывались очередная «Прага» или «Медовик». И свечи в них тоже были всегда, и ладно, что одни и те же, становящиеся год от года все меньше.






