Ночь была тёплая, тёмная, звёзды отражались в воде. Разбежавшись, плюхнулись в чёрную, студёную гладь. Вода обожгла холодом, перехватила дыхание, но через секунду тело охватило такое блаженство, что хотелось кричать от восторга.
Выбравшись на берег, мы сидели на песке, глядя на звёзды. Пар от горячих тел поднимался в ночное небо. Степан закурил, довольно жмурясь.
— Вот так и жили деды, — проговорил он, пуская дым в вышину. — Баня, Амур, и никакой хвори не надо. Золото — оно хорошо, а без такого вечера и золото не в радость.
Я молча кивнул, глядя на тёмную реку. Тигровая шкура, в которую я кутался, пахла дымом и лесом. Где-то вдали, за водой, мерцали редкие огоньки — город жил своей, чужой жизнью. А здесь, в Форте Громов, была наша жизнь. И она была хороша.
Еще одна неделя пролетела как один день. День, наполненный неутихающим грохотом шлюзов и лязгом инструментов. Форт работал, как часы: три шлюза, кузница, мастерская Ли Вэя, огород, баня по вечерам. Жизнь налаживалась.
Но в последние дни я начал замечать то, что поначалу списывал на усталость.
Грива. Странный парень, молчаливый, с вечно настороженным взглядом. Он всегда был немного нелюдимым, но теперь его поведение стало откровенно тревожным. Несколько раз я замечал, как он уходит к реке, туда, где течение особенно быстрое, и стоит там неподвижно, иногда по полчаса. Просто стоит и смотрит на воду. Или не на воду — сквозь неё. На вопросы: «Чего встал?», «Грива, ты как?», «Помощь нужна?» — отмалчивался или бурчал что-то невнятное и уходил.
Я списал это на странности. В тайге у каждого свои тараканы. Но когда Федот, мужик здоровый и неунывающий, вдруг начал жаловаться на головную боль, я насторожился.
— Башка раскалывается, — говорил он, морщась, зачерпывая воду из ручья и прикладывая ко лбу мокрую тряпку. — С самого утра мутит.
— Переработал, — отмахнулся я. — Отдохни сегодня.
Он отдохнул. На следующий день вышел, но к обеду снова сник.
Потом заболел Артамон, молодой парень, которого взяли на подхват. Его вырвало прямо у шлюза, на глазах у всех. Мужики зашумели, но Степан рявкнул: «Чего встали? Мало работы?», и всё утихло.
Ещё через день Гришка, тот самый, что когда-то дрался с Завьялко, едва не упал в воду — ноги подкосились. Его увели в избу, отпаивали мятой и иван-чаем.
Я начал всерьёз тревожиться. Головные боли, тошнота, слабость. Слишком много совпадений. Но главный удар случился на пятый день.
Степан.
Он вышел утром, как всегда, хмурый, с кружкой чая в руке. Покрикивал на мужиков, проверял шлюзы. А к полудню его лицо посерело. Он остановился, опершись на лопату, и вдруг начал оседать.
Я подбежал, успел подхватить. Степан дышал тяжело, с хрипом, его лоб был холодным и липким, глаза закатывались.
— Воды… — прохрипел он, и его вырвало желчью прямо мне под ноги.






