И когда осознание ударило — как обухом по темени, — я замер.
...Что я наделал?
Я только что разложил перед ней всю свою душу. Все запретные, безумные, смертельно опасные чувства взвалил на неё… Теперь она знает. Теперь она должна оттолкнуть меня. Должна! Потому что я не смогу… Не смогу смотреть в её глаза каждый день и притворяться. Не смогу стоять рядом и не касаться. Не смогу…
Я отстранился, с трудом разжимая пальцы, и попытался найти в её заплаканном лице хоть каплю понимания.
— Прости… Я не должен был… — слова вылетали хрипло, сдавленно, будто я давился каждым звуком. — Я ничего не жду. Ничего, слышишь? Я просто… я буду защищать тебя, клянусь. Я сделаю всё, чтобы не любить тебя. Просто… не умирай. Пожалуйста.
Собственными руками я только что уничтожил единственное, что имело для меня значение. Своей же глупой, непростительной откровенностью.
Она подняла на меня глаза. Слёзы катились по щекам, смывая полосы чужой крови, а во взгляде появилась решимость. Какая-то безумная, отчаянная, почти дикая решимость, и когда она схватила уже моё лицо ладонями, заставив смотреть на себя, — по моему телу прошла волна мурашек.
Одно прикосновение подчинило. Я был жалок ровно настолько же, насколько и счастлив — как пёс, которого наконец-то приласкал хозяин.
— Замолчи, — прошептала блондинка дрожащим, но твёрдым голосом. — Ты не смеешь… не смей «не любить» меня. Потому что тогда я действительно погибну здесь. В этом аду. Ты ведь единственная причина, по которой я ещё дышу. Понимаешь? Так что не смей говорить так!
Мир перевернулся.
Её слова не укладывались в голове. Они были невозможны. Запретны. Как и мои. Но они прозвучали.
Не в силах зацепиться за реальность, я просто смотрел и видел в ее голубых, как небо, глазах отражение того же безумия, что пожирало меня изнутри. Инстинкт настырно тянул к ней — стереть последние сантиметры, снова прижать к себе, убедиться, что это не сон, но в этот момент до нас донёсся топот. Приближающийся, тяжёлый, вибрирующий — десятки ног.
Мы разорвали взгляд, как по команде. Я резко встал, поставив себя между ней и дверью.
Первым ворвался Кристиан. Его обычно беспечное, ленивое лицо было бледным — не просто бледным, а серым, как пепел. А глаза… В них бушевал холодный, ясный огонь чистейшей, незамутнённой ярости. Он скользнул взглядом по комнате — по телам, по лужам крови, по нам с Розалиндой — и что-то щёлкнуло в нем. Сломалось.
Следом вбежала Сара, лицо исказилось от ужаса при виде разрухи, а за ней с десяток стражников с обнажёнными мечами.
— Капитан! — выкрикнул один из них.
Мой разум, всё ещё опьянённый её словами, с трудом переключился на службу. Я кивнул, отступая от неё, и каждый оторванный дюйм давался с болью, но дал место Саре и Кристиану. Они уже бросились к Розалинде.






