Клава сердцем поняла, насколько плохо Марине и приложила всю свою женскую мудрость, объясняя, что всё образуется, что рассвет всегда наступает после ночи.
– Маринка, у тебя сын. Ты нужна ему. Если не хочешь жить для себя, живи для него.
На следующий день, оставив Сёму с Клавой, она сходила на похороны.
Вернулась Марина другим человеком. Клава даже испугалась, увидев её глаза. Это были чужие глаза. Боль, страдание, тоска – и вместе с тем невыносимо холодные. Лишь обращённые к сыну, они теплели. Марина почти перестала есть сама и только кормила ребёнка. Не стирала, не убиралась, вообще ничего не делала. Подмыв ребёнка и перепеленав, грязные пелёнки бросала тут же, на пол и вновь садилась на стул, погружаясь в свои мрачные мысли.
Клава, придя с работы и приготовив ужин для своей семьи, бежала к ней и оставалась там до глубокой ночи. Она стирала грязные пелёнки, насильно, хоть понемногу, кормила Марину, а потом садилась возле неё, и они разговаривали. Говорила больше Клава, а Марина отрешённо сидела рядом, но, как оказалось, всё слышала.
–
Сейчас моей старшенькой было бы пятнадцать. Она у меня зимой родилась. Мы тогда в деревне жили. Что я тогда на ночь глядя в сарай за дровами пошла, и не помню… Вспомнила. Свекровь при смерти была. Она моего Колю от себя ни на шаг не отпускала. Он у неё единственный остался. Старшие-то, вместе с мужем, на войне погибли. Так вот, пошла я, значит, за дровами. Нагнулась, да и не сильно вроде, чувствую, что как из ведра из меня вода полилась, и прямо сразу дитё полезло. Я обомлела, но слава Богу, от страха сознание не потеряла. Кричать не могу, ноги расставила, боюсь дитя раздавить. На попу плюхнулась и не знаю, что делать. А на мне рейтузы. Саму всю раздирает. Дочка моя крупная была. Ей, видно, тесно у меня там,
она и ручонками работает. Больно – жуть! Я терпела сколько могла, а когда уже невмочь стало, заорала на всю округу.
Тут мой Николай, наверное, и услышал, потому как в одной рубахе и портках выскочил, и ну ко мне. А я ору и ору. Как уж показала ему или, может, сам догадался, но с меня рейтузы начал стаскивать, и как только чуточку с ног опустил, ему тут же Сонька моя на руки и вывалилась. Мороз, дитё мокрое, пуповина держит. Коля мне, значит, Сонечку суёт, а сам домой – за ножницами. Я в три погибели согнулась, её себе под бушлат засунула и жду.
Домой кое-как зашли, а свекровь умерла. Ой, намучились мы тогда с Колей. …Свекровь рассердилась, что я её сына у неё в последние минуты забрала. Отомстила мне… Когда моей Сонечке четыре года исполнилось, заболела она. За два дня умерла. Врачи сказали: рак крови. …Я тогда повеситься хотела. Коля из петли вытащил. Продали дом. В Москву переехали. Здесь уже я своих сыночков и родила. И с тобой вот встретилась… Маринка, жизнь – она разная. И даёт, и забирает.






