Все дни после обеда и рано поутру он играл на компьютере в «Мир военного мастерства», пытаясь притупить чувство тревоги шумом звуковых эффектов. Иногда, когда Астра уходила из дома, он заказывал доставку пива, потом шел мимо других квартир в пижамных штанах к входной двери, чтобы заплатить разносчику наличными, уведенными из неказистого ящика, куда мать складывала всякий хлам: резинки, электрические шнуры с поврежденной обмоткой, протекавшие шариковые ручки, севшие батарейки и перегоревшие велосипедные фонари.
Потом, устав от собственного общества и пленивших его четырех стен детской спальни, он решил прокатиться на мотоцикле Дорис. У него не
было ни водительских прав, ни страховки на мотоцикл, но он насмотрелся видео по Ютьюбу и считал, что может справиться с любой дорожной премудростью. Сначала он проехал по соседним улицам – один квартал, второй, третий. Потом двинулся дальше – в Южный Ванкувер, в Ричмонд, даже в центр города. Без шлема, все более опасно лавируя между машинами, подрезая автобусы, выезжая на встречную полосу, поворачивая в запрещенном направлении на улицы с односторонним движением. От холодного ветра немели голые руки, пиво и таблетки разгоняли кровь в жилах, помогая держаться в седле и двигаться дальше.
Хоть раз в жизни ему хотелось стать лихим наездником, хоть раз стать храбрецом, стать другим, не таким, каким он был раньше, или за кого его все принимали, или каким он видел себя сам. Он хотел, чтобы что-то с ним стряслось. И это случилось – помог минивэн, водитель которого был пьян еще сильнее, чем Хьюго.
Очнулся он на больничной койке. В глаза бил яркий свет. Поскольку при нем не было никаких документов, его зарегистрировали как неизвестного, и он предпочел оставаться таким весь день, потому что так его вроде как бы и не существовало.
Сломанные ребра, вывихнутое плечо, тяжелое сотрясение мозга, капельница. Но самую сильную боль он испытывал из-за содранной от лба до ступней кожи – многочисленных саднящих ран, полученных при падении. Только где-то через неделю он смог, не рыдая от боли, поднимать руку, на которой кожа была меньше содрана. Его новый свитер с капюшоном оказался никчемной защитой. Но он все равно хранил его – рваный и окровавленный – в пластиковом пакете, висевшем в ногах кровати.
За время, проведенное в больнице, Хьюго изменился. Несмотря на его состояние, все врачи с сестрами относились к нему как к полноценному взрослому человеку, позволяли самому без ограничений говорить о своих психических и физических ощущениях.
– Ты ведь у нас не самый сообразительный мальчик, да? – каждый день спрашивала самая любимая его сестричка, зачесывая ему волосы наверх со лба, чтобы они не мешали ей делать перевязку.
– Нет, не самый.
– Но ты остался жив.






