Он медленно наклонил голову, чтобы не заметила Миранда в зеркале заднего обзора, сунул таблетку в рот и, перед тем как ее проглотить, почувствовал успокоительный горьковатый привкус мела. Откинулся назад, закрыл глаза и стал ждать приближения расслабляющей волны.
В ожидании этого вечера он пытался представить себе ход рассуждений матери по прошествии всего этого времени. Ему хотелось понять ее в целом, а не отдельные составляющие отношения к нему, но мысли о матери вертелись в голове, как разноцветные стеклышки калейдоскопа. Какая она на самом деле? Такая, как в его первых сбивчивых воспоминаниях, – всегда суетливая, постоянно куда-то спешившая, крутившаяся как белка в колесе? Короткие волосы торчком торчат во все стороны, джинсы порваны, кроссовки стоптаны. В карманах бренчат ключи с монетками, она выскакивает из дома Дорис на выложенную булыжником дорожку и несется к автобусу. А когда она исчезает из виду, на него накатывает горе горькое, он смущен и напуган, будто связующие их узы растянулись до предела и вот-вот разорвутся.
«Где же она?» – хотел он спросить, боль давила на грудь, пухлые ручонки прижимались к окну, твердая, мозолистая рука Дорис лежала у него на плече. Потом взрыв энергии, когда на исходе дня Астра врывалась в дверь с сумками, полными еды, и часто следом за ней к ним заходили гости. Но все валилось на пол, когда даже в пять, шесть, семь лет она его вскидывала в воздух сильными руками и сажала к себе на колени, щеки его были мокрыми от слякоти ее слез. «Ох, как же, черт возьми, я по тебе соскучилась. Ох, какой же ты стал чертовски тяжелый!» Она имела обыкновение сквернословить от радости,
особенно в присутствии детей, а он смеялся, потому что знал, что они нарушают все правила. «Черт, черт, черт», – говорил он, подражая ей и ухмыляясь. «Черт, черт, черт», – шептал ей на ухо. А она от него слегка отстранялась и делала вид, что очень удивлена, и задавала риторический вопрос: «Откуда, интересно, взялся этот невероятный мальчуган?»
Или они вместе с ней были заговорщиками в сыром закутке под лестницей. «Мы мышки. Мы слуги. Мы подъедаем за ними и знаем все их грязные секреты», – иногда говорила она, когда они прижимались друг к другу на своем раздвижном диване, прислушиваясь к разговорам топавших над ними по полу членов семьи, на которую она работала. Из всего, что было в том доме, ему запомнилось, что мальчик, живший там, был его другом и часто нервничал, а его родители постоянно ссорились между собой и кричали. Особенно женщина – она и мужа своего доставала, и сына, – ее голос, доносившийся сквозь доски их пола, звучал так, будто в сухое дерево ввинчивают шуруп.






