– Стоило бы отнести в избу продукты на случай
непредвиденных обстоятельств. Шкаф был довольно пустой.
– Возьми добавки, – говорю я, указывая на тарелку с булочками. Оута кивает и изо всех сил старается, чтобы наши взгляды не встретились.
Хлопает дверь автомашины. Аава мчится через двор и рывком открывает дверь. Она видит Оуту, останавливается и смотрит на него таким злым взглядом, что у меня начинают мерзнуть ноги. Это такая невыносимая трагедия, что даже от кофе Оуты перестает идти пар. Эта непутевая оставила дверь открытой?
Оута вливает в себя кофе, гримасничает и охает. Затем встает, проходит мимо Аавы, не говоря ни слова, берет шапку с покрывала и вываливается во двор. Глаза Аавы сверкают, она разворачивается и бежит на чердак так, что дом гремит.
Я замечаю, что у ножки кушетки остался полиэтиленовый пакет. Оута ушел так поспешно, что забыл здесь подарок для ели Арвиити. Беру пакет в руки и заглядываю внутрь. Вижу ткань. Достаю из пакета и расстилаю перед собой.
Красный анорак.
Самуэль
День двадцать четвертый
В избе пять глаз, поэтому она кажется такой неприятной и подозрительной. Пять глаз – неполное число или один лишний, несоразмерность. Пять глаз – два моих, два глаза Нанока и глаз Вити на половинке головы, которая не сгодилась обманутому. Пять глаз, три способа смотреть. Два глаза напряжены, два боятся, один смотрит в бесконечность. Отвратительная композиция.
– Вот теперь мы здесь, – говорю Наноку, хотя вижу, что он осознает это и сам. Он беспокойно крутится на нарах и застывает на месте.
– Вот такие мы звери, всегда строим козни. Извини, – продолжаю я, хотя знаю, что этого он не поймет. – Это будет грубо.
Смотрю по углам, но топор силой взгляда не прилетит из сарая. Рядом с плитой к стене прислонена металлическая угольная кочерга. Спокойно протягиваю к ней руку и медленно покачиваю ее в воздухе. Она кажется достаточно тяжелой.
– Дело продвинется, если немного подправить, не так ли?
Ставлю кочергу под ногу и надавливаю. Ручка сгибается, и скоро кочерга напоминает плоский обоюдоострый топор. Пробую конец кочерги и смотрю на Нанока, который присел и пригнулся. Словно пытается вжаться в угол. Если посмотрю на него в этой позе еще хоть мгновение, мои представления о нем разобьются окончательно. В нем нет ничего от той кровожадной жестокости, которую я приписал ему в связи с убийствами лебедя и оленей. Не могу смотреть на него, этому нужно положить конец. Если намереваешься сделать, следует делать немедленно.
– Нанок, послушай, подойди же взять угощение, здесь есть еще, – говорю я и протягиваю сжатую в кулак руку. Другой рукой придерживаю кочергу, лежащую на плече. Но он даже не шевелится. Я тоже не хочу двигаться. Боюсь, что это перерастет в вой ну.






