— Я уже месяц жду обещанные деньги. А ты… клиника, клиника, клиника!
Платон, стоя у барной стойки с рюмкой коньяка, провёл пальцем по кромке стекла. Его тень на стене казалась больше него — растянутая, тревожная. Он устал.
— Лицензия стоит как крыло от самолёта, — сказал он, глядя в осадок на дне. — Но ты ведь знала, во что ввязываешься. Я не столь богат, как твой бывший муж. У меня сейчас много расходов. Аренда, торговое оборудование… А лицензию пока не дали.
— Девочку, тем не менее, ты содержишь очень достойно, — решительно подняла беспокоящий ее вопрос Лена. Платья, обувь, все, что угодно.
— Анна из Турции с одним чемоданом приехала, — напрягся Платон. — Школьная форма, обувь нужна на все сезоны, верхняя одежда. У нее даже джинсы были по щиколотку — выросла из них!
— У нее теперь одних пижам штук пять, — разозлилась Лена.
— Пижам? — удивился Платон такому пустячному вопросу.
— Да. С котами, с корги, с осенними листьями и Бог знает, с чем еще! — возмутилась женщина. — Теперь шелковую купила. Тысяч десять стоит. Неплохо так для школьницы!
Платон поставил рюмку так резко, что она звякнула.
— Пусть спит, как ей удобно. У нее плохо со сном. Ты же слышала? — озадаченно спросил он.
— Как она плачет? Естественно. Я вынуждена регулярно это слушать. Ты бы ее к психологу записал… А то у нас не ночи, как дежурство в филиале психушки, — возмутилась Лена. — Вечером вроде веселая ходит, ночью рыдания!
— Да я разговаривал. Спрашивал, чем помочь. Отпирается, говорит, что не плачет. Еще возмущается! — признался Платон.
— Вот и мне не сознается, — кивнула Лена.
Следующей ночью Платон проснулся от гула в висках — дверь захлопнулась где-то внизу, эхом отозвавшись в пустоте под рёбрами. Рядом Лена крепко спала, уткнувшись лицом в подушку. Простыня была холодной там, где должен был лежать он. Платон испугался: неужели Аня решила сбежать?
Он, натянув лишь трико, сорвался в погоню. Куда она ночью?
Дверь нараспашку.
— Чёрт! — его шепот взорвался морозным паром.
Двор тонул в синеве. Фонарь мигал, как сбойный кардиомонитор. И там, у вольера с собакой, стояла она — в шелковой пижаме, очевидно, той самой. Босые ноги на бетоне, волосы — темная коса в чернильной тьме
— Аня, ну что за глупости, сказал он, садясь на ступеньку. — Будь добра, иди в дом. Ты в пижаме, босая.
Он попытался обнять девушку, но она выгнулась, как раненый зверёк. Шёлк зашуршал. Сжав зубы, Платон отогнал фантазию о том, как ткань скользит по её бёдрам.
Аня заплакала и пошла прочь.
— Ну куда же ты, — испугался Платон. — Почему молчишь, что случилось?
Анна не отвечала. Заглянув девушке в глаза, он понял что она крепко спит. Да, глаза открыты, но взгляд отсутствующий, сквозь него. Девушка плакала.
Ему, как врачу, тут же стала понятна природа этих совершенно нелогичных ночных слез.






